Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Разве здесь упущено Достоевским хоть что-нибудь ма­ло-мальски существенное из дум, чувств, опасений и ча­яний мировых Лужиных, когда, наперекор волхвам, при­шедшим с Востока поклониться Солнцу Правды, они едут с Запада к хулителям Божественной Истины, в надежде к ним «подделаться», их «поднадуть» и «подустроить» через их же посредство свои карьеры и торговые делишки?

Петр Петрович Лужин это капиталист в зародыше, он как раз-то и есть, по крылатому слову Карла Маркса, «рыцарь первоначального накопления». И далеко ему бедному до нынешних рыцарей баснословной наживы! Петр Петрович собирался ужиться всего-навсего с прогрес­сивными дурачками, подобными Лебезятникову, а совре­менные Лужины, путешествующие с запада на восток, не­прочь от «сосуществования» с явной бесовщиной.

Слепая вера наших промотавшихся отцов в прогресс, как видно, оказалась не тщетной!

При внимательном чтении «Преступления и наказа­ния» нельзя не увидеть, что злая теория и кровавая прак­тика Раскольникова идут параллельно с социалистическими учениями и системами, излагаемыми Лебезятниковыми, и с капиталистическими деяниями Лужина. Но натура Рас­кольникова по существу своему аристократична, а его стра­шная «проба» безоглядно отважна. В Раскольникове чувст­вуется духовный боец, по-русски безумно и напрасно сбив­шийся с пути. Такая натура не может бесповоротно укре­питься в зле, она, сама того не ведая, ищет раскаяния и в иных случаях способна увенчать даже святостью свою жизнь. В Раскольникове есть нечто благородное, уна­следованное им от самого Достоевского, показавшего нам на деле свое раскаяние в преступлении в сто миллио­нов раз более страшном, чем убийство старушонки-про­центщицы.

Натура мелкого подлеца и скопидома Лужина черным черна, но все же она могла бы под тяжкими ударами судь­бы перемениться к лучшему. Гораздо хуже, в духовном от­ношении, положение Лебезятникова: у него, как и у тех, кому он подражает и чьи слова повторяет, просто-напросто нет натуры. По каким причинам произошло с Лебезятнл- ковым такое несчастье, неведомо, но натура сбежала от него, как некогда сбежал от гоголевского майора Ковалева его чиновный нос. Душа у Лебезятникова подбита ветер­ком. Он, как и всё прогрессисты, ни с кем и ни с чем живым не связан органически, он повис в пустоте губитель­ных отвлеченностей, это какая-то нежить и даже доброта его проявляется по заранее им затверженной социалисти­ческой шпаргалке.