Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Бесом ничтожества одинаково одержимы и Лужин и его бывший воспитанник Лебезятников. Идея капитализма порождает идею социализма; обе они в равной мере без­божны и злодуховны, в силу своей абсолютной матери­алистичности. Для Достоевского, как для Оригена, ма­терия являет собою уплотненную грехом духовность и потому вера в материю, как в единственную реальность, есть для него вера в дьявола.

Если перенестись из нашей современности, от вполне ныне осуществившегося капитализма и тщетно, но упорно насаждаемого социализма, в середину прошлого века, когда капиталистическая идея укреплялась в Западной Европе и в Америке, а об идее социалистической еще только писались псевдо-научные труды, то поневоле изумишься прозорли­востью автора «Преступления и наказания». Ведь из всех русских писателей только он, Константин Леонтьев и от­части Писемский понимали в те годы, что неладное творится в Европе и в России и что это неладное есть прямое след­ствие французской революции. В годы, когда Лев Толстой наивно предавался помещичьим идиллиям и постепенно превращался в близорукого сектанта, а Тургенев, согласно установившейся моде, либеральничал и поносил свое оте­чество, — Достоевский видел, что барские, хоромы у нас, того и гляди, треснут по швам, а крестьянские избушки на курьих ножках вот-вот расплывутся в слизь и грязь. Он знал также, что не Лужины будут спасать Рос­сию от надвигающейся гибели, хоть и удалось им в западных странах заново укрепить старые каменные строения и возвести золотого тельца. Лужины трусли­вы, осторожны, но весьма изворотливы. Они держат нос по ветру и неустанно следят за всеми модными идей­ками, высматривая какая их них победит и надолго ли. Лу­жины прикрывается любой очередной теорийкой, пускае­мой в обращение передовыми, непременно по внешнему виду радикально настроенными, кругами, состоявшими у нас в России в середине прошлого века преимущественно из людей, названных впервые «интеллигентами» Боборыкиным в одном из его серых романов. По домыслу этого заслу­женно забытого писателя лишь тот достоин называться ин­теллигентом, кто мнит себя прогрессистом. Дело тут за­ключалось совсем не в образованности, но в революционно­сти того или иного индивида. Будь ты ученым в любой области знаний, но при этом несклонным проповедыватъ революцию, ты не интеллигент, а «враг народа». Например, Каткова, Победоносцева, Случевского, славившихся контрре­волюционностью и многосторонней образованностью, или ве­ликого русского мыслителя Константина Леонтьева и вдох­новенного поэта Фета — ненавистников демократии — никто не решился бы отнести к интеллигентам: это было бы соч­тено за кощунство прогрессистами, захватившими уже и тогда без малого всю печать и учредившими свою беспо­щадную интеллигентскую цензуру.