Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
С Шурой мы стали очень близки. Много о тебе говорили, Шура все повторяла, что ты ей нужна, что она очень хочет тебя видеть. А я тебя не хочу «видеть», — хочу с тобой жить, — утра, дни, вечера и ночью знать, что сверточек мягкий притаился где-то совсем близко. Аминь.
Вавочка, родная, радость моя, свете вечерние и утренние, синий мой час! (Когда синеют окна перед сумерками и ночью перед рассветом.)
Получила сейчас письмо Ваше от 20.12 из дома Добровых. И такая светлая горячая радость к Вам потоками заструилась от окна, от вещей, от всего, что попадалось на глаза. Я рада, что Вы рассказали о доме Добровых. Будто я побыла в нем и через Вашу призму увидела лица, стены, голоса, обиход и дух дома, так любимого мною. Мне все дорого об этом доме и обо всех, кто в нем.
В день Сочельника я, как всегда, была на работе. Володя, брат пришел из института, с утра приготовил с папой все, что надо было, к Светлому ужину. Мы вдвоем сбегали к белому снежному холмику на Терновом кладбище. Помолчали. Сверкающий звонкий снег. Я прикоснулась к нему рукой и губами. А вечером пришла Зина Денисьевская, папа из церкви принес тонкую восковую свечечку, мы разделили ее на четыре части и на зеленой пышной елке зажгли огни. Через огонь были с нами: мама, братья, Валя, Вавочка, Толстов. И вспоминали всех дорогих и любимых. Иных уж нет, а те далече.
Володя стал красив. У него прелестная мамина улыбка, серые глаза, тонкий очерк лица. Он больше всех из детей мамы напоминает ее. Валю в Вашей призме не узнала — неверное отражение…
Сегодня ночью скончалась Надежда Сергеевна (Бутова). А Вавочка ночевала у меня на диване (Виктора нет, он уехал на несколько дней).
Я могла бы с Вавочкой обо всем, всем говорить. А с людьми не могу, потому что все, что у меня сейчас есть, страшно интимно переживается и говорить об этом трудно. Как-то чувствовалось, что назревает и может возникнуть большой разговор, но нужен был какой-то толчок, какой-то вопрос. Она не задала его, мы покрутились, покрутились около чего-то — и пожелали друг другу спокойной ночи…
Мне жаль. С ней мне очень бы хотелось иметь общение.
Олечка, Олечка, как я люблю Виктора. Он светлый и родной мне и дорог и близок без конца. Трудно мне встретиться, оба мы больные и неумелые — мучаем друг друга, он — невольно, не желая, а я и вольно и с досадой иногда. А все-таки это все пустяки и важно одно: любовь чудесная…
Родная моя, пишешь Борису, а мне ни строчки, а мне так нужны письма твои.
Ищу, ищу пути. Не вижу его. Много тропинок в лесу, но все чужие. Готова вступить на тропинку Виктора, пытаюсь. Но не знаю.
И все равно, если приму, это будет мой особый путь, немного — но другой. В самой глубине — кризис. Острый, трудный. На перепутье всех дорог! Что-то готовится, борется, враждует, что-то рождается. Еще не знаю и не вижу, что. А ты меня любишь, царевна моя Оль? Отчего же ты мне не пишешь?
Приехала ли Зоюшка и что она?
Господь с тобою. Пиши мне, пиши. Валя.
Три письма твоих — взволновала глубоко твоя болезнь. Чувствую, что необходимо сделать что-то, сдвинуть с мертвой точки течение твоей жизни, но не вижу конкретных к этому путей. Хотела бы страшно вытащить тебя сюда, здесь посмотреть за тобой, чтобы вела нормальный образ жизни, чтобы выправилась и пришла к порядку. Как это сделать? Как это сделать? Вся надежда на енотовую твою шубу, но пока не выходит ничего. Надо было бы хорошо обставить Ивана Васильевича, чтобы ты могла спокойно оставить его. Но и здесь не знаю, где тебе устраиваться. Конечно, духовно ценнее для тебя Сергиево, но там очень неважно в смысле житья-бытья — они голодают там.
Здесь в Москве, конечно, гораздо лучше в смысле питания, но менее ценно для ума и сердца. А тебе нельзя отнестись легко к вопросам житья-бытья, ибо после неврастении и малокровия есть ряд дальнейших возможностей.
А как бы я хотела, чтобы ты жила здесь, с нами, как бы ты была мне нужна.