Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Кто приходил? — перебил Раскольников, мгновенно начиная припоминать.

Я, то есть, вас обидел.

Так вы из этого дома?

Да я там же, тогда же в воротах с ними стоял, али запамятовали?..

И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами».

Весь разговор и дальнейшее его развитие показывают, как все, уже свершившееся в душе Раскольникова, постепен­но поступало наружу и обращалось в явь, как отделялась от него совесть и приходила к нему, принимая облик ме­щанина. Раскольников начинал соображать: «— Так вот, стало быть, чем разрешился весь этот вчерашний ужас... Стало быть, кроме найма квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не может рассказать. Стало быть, и у Порфирия тоже нет ничего, кроме этого бреда, никаких фак­тов, кроме этой психологии, которая о двух концах, ничего положительного... (курсив везде Достоевского).

Это вы сказали сегодня Порфирию о том, что я приходил? — вскричал он, пораженный внезапной идеей.

Какому Порфирию?

Приставу следственных дел.

Я сказал. Дворники не пошли тогда, я и пошел.

Сегодня?

Перед вами за минуточку был. И все слышал, все, как он вас истязал.

Где? что? когда?

Да тут же, у него за перегородкой все время про­сидел.

Как? Так это вы были сюрприз?».

Итак всякая таинственность, казалось, исчезла и все объяснялось просто, но невозможно забыть ни самоотворя­ющейся двери, ни фигуры, выросшей из-под земли. На деле получается, что не одна психология о двух концах, что за явью стоит неявленное, грозное и страшное.

«— А Николая при тебе спрашивал?

Как вас вывел, и меня тотчас вывел. А Николая до­прашивать начал.

Мещанин остановился и вдруг опять положил поклон, коснувшись перстом пола.

За оговор и за злобу мою простите.

Бог простит, — ответил Раскольников.

И как только произнес он это, мещанин поклонился ему, но уже не земно, а в пояс, медленно повернулся и вы­шел из комнаты».

Весь этот торжественный обряд с поклонами, с каса­нием земли перстом правой руки становится страшным, если только подумать, что совестливый человек кланяется земно бессовестному преступнику, отвечающему на такой поклон обманным и потому кощунственным — «Бог про­стит». Подобная нелепица могла бы показаться всего лишь комической, не будь она полита кровью злодейски умер­щвленных существ.

«— Все о двух концах, теперь все о двух концах, — твер­дил Раскольников и более чем когда-нибудь бодро вышел из комнаты.

— Теперь мы еще поборемся, с злобною усмешкой проговорил он, сходя с лестницы. Злоба же, относилась к нему самому; он с презрением и стыдом вспоминал о своем «малодушии».»

Почему же, собираясь «бороться», он одновременно испытывал радость, что сейчас увидит Соню? Все, что для Раскольникова связано с Соней, как некая святыня обре­тается в глубине его души, а зло самоутверждения, как и всякое зло, гнездится на душевной поверхности, силясь проникнуть вглубь, паразитарно завладеть святилищем. Ду­ховная глубина Раскольникова ищет спасения в Соне, но его всеизвращающая гордыня хочет свести Соню с путей, пред­начертанных Христом, лукаво подменив Богочеловека че- ловекобогом. И все это загадочно и непостижимо совме­щается в душе одного человека. Да, все о двух концах, все о двух концах, и это все повисает в бесконечности, в ду­шевной бездонности.