Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Мне было очень больно в Москве, Лисик, Лисик, пушистый мой, от столкновения с Истар. Я тоскую о чем-то великом, чему она непричастна, о сне, пронизавшем жизнь невыразимой красотой — она же думает, что тоскую от страстей и ревности.
Я очень дружу с Шурой и рада бы всей душой помочь ее освобождению, но сети, в каких она — вековечные. Шуре невыразимо тяжело от неверностей Истар.
Видела Бориса твоего. Не узнала его, так изменился. Говорили с ним о строительстве жизни. Он дитя и фантазер, у него доброе сердце. Собирается в Воронеж. Обнимаю тебя. Пиши.
Итак, ты зачислена в слушательницы. Очередное: прочти в 4<-ом> томе педагогические статьи Толстого (это мой доклад) и проконспектируй их. Во вторник — Неточка Незванова. В среду из Евангелия об искушении Христа, легенду о Великом Инквизиторе из Карамазовых, и легенда о Великом Инквизиторе Розанова.
Родной, родной мой Лис, письмо твое сейчас упало в серединку сердца моего, как светлая горячая слеза. И согрелось, отстояло что-то жестко больное, какой-то узел возможной гангрены. Милый Лис.
Все утро были чугуны, поленья, тряпки. И самое, метафизически непереносное, от чего я сразу грубею, думаю и схожу с ума — материны разговоры о них, тон разговоров. Потом вины, боль совести, жалость к ней. И так невылазно, каждодневно.
В узелок гангрены это вошло, как крепкая мертвая точка.
Но самая первая и самая мертвая при всей накаленности ее — это образ Люцифера, наше прошлое, гнев, боль, отрицание, удивление души в настоящем и жажда поправить, и дерзкая мечта «о святом, великом, несказанном» (с Люцифером!), и сестринская великая жалость, и разрушающая жизнь томление духа.
И ничего фактического. В фактическом, Чернокрыл давно и безответственно, с ненужной лживостью (Шура все равно все знает) перелетает из алькова в альков, как в Ростове. И так ясно, что он — знак великих, грозных сил, правящих жизнью, отпавшей от Бога, знак, который они чертят на песке. Лис, Лис, Лисик милый. Ты не хочешь полюбить жизнь. Что любится, как любится — не от нас.
Но я знаю, что выше снов в Италии, ближе к страшному таинству, называемому жизнью, великая любовь, великая скорбь, жертвенное делание, творческое горение.
И пуста была чаша жизни, не было бы Италии, если бы в муках творчества дни и ночи не возились с красками Рафаэль, Боттичелли, Винчи, Корреджо.
Ах, Лисик, хуже всего, что у Мировича нет красок — какое жадное, всезабвенное охватывает душу при мысли о пальмах,
морях, розах, жемчугах, теснящихся в одну огненную светозарную Славу Жизни — форм, цветов, символов.
Аллилуйя, Аллилуйя — вот что хотела бы написать, если бы была художником.
Бог проходит близко, надо слышать «аллилуйя» (возглас серафимов, когда слышат приближение Бога). И так томится душа моя, точно расстается с телом.
Надежда Сергеевна еще не ушла из жизни, но ушла от нас. Никого не хочет видеть.
Был сейчас у меня Мих<аил> Влад<имирович>. Наташа в Москве. Мы с ним решили встать завтра «утру полунощну» в 6 часов утра и пойти в Черниговскую пустынь. Аллилуйя, аллилуйя — Лисик, я положила тебе руку на голову и на сердце. Слышала ли ты?
А теперь дай твои руки, обними мою седую, глупую, ребяческую, дошкольную голову и говори со мной, как сегодня: встречаться и расставаться, уступать и завоевывать, говорить и целоваться, все суета, суета, все суета.
Я не звала Шуру Дзбановскую. И она чуждый мне человек. Но как-то оказалось, что именно я и Сережа с нею. А больше никого и ничего.
Валя в Москве. В дни отъезда Вали в Москву возникла возможность думать, что Валечка, м<ожет> б<ыть>, будет матерью. Если вдень приезда Вали в Москву Шура Дзб<ановская> была еще в доме Добровых, то Валя с вокзала остановилась, вероятно, у Г.Б. Что же это такое, Боже мой.
Отношение Вали и В.К. не дает мне возможности даже раздражаться, разгневаться на него…О, Дай ему Бог всего хорошего! И голову на плечи, прежде всего!
Вавочка пишет о трех смертях.
Умер Сережа Кудашев, умер философ Трубецкой[413] и умерла Нат<алья> Ник<олаевна> Кульженко, киевская красавица, первая юношеская любовь Николая Григорьевича. И умирает Надежда Сергеевна Бутова. Всевочка уедет сегодня или завтра.
Вавочке отправляю с ним дневники Насти, письма к Вавочке Шестова, Гуро, Мих<аила> Вл<адимировича> и другие, те, что удалось спасти от печки, когда целую корзину бумаг Вавочки жгла Варвара Федоровна, а я и Зина спрятали что сумели из-под слепых ее властных рук. Это было ужасно… Она заклинала нас страшно, чтобы мы во имя Вавочки и Николай Григорьевича, ради Бога, помогли ей сжечь это все!
413
Трубецкой Евгений Николаевич (1863–1920) — религиозный философ, умер от тифа в Новороссийске.