Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Выше отмечено, что вводные страницы ШГ написаны как своего рода эксперимент автора над самим собой и в его отношениях с властвующей идеологией. С этими страницами сравнима статья 1932–1933 гг., известная в двух редакциях – «От военной оды к „гусарской песне“» (в Полном собрании стихотворений Дениса Давыдова, изданном «Библиотекой поэта») и «Батальная тема в русской поэзии начала XIX века» (Залп. 1933. № 4, 5)[676], – которые под нашим углом зрения надо рассматривать как единый текст. Он тоже, конечно, является «опытом», и куда более рискованным, почти скандальным – по демонстративной прямолинейности, с какой автор не только принимает заданные идеологические посылки (и трактовку русской истории в духе М. Н. Покровского), но и прибегает к политической терминологии, говоря на темы истории литературы и поэтики.
Самих терминов немного – «агитация», «пораженческие настроения», «империалистическая политика», а «революционный» тон понадобился главным образом для начала статьи (где о наполеоновских войнах говорится чуть ли не в стиле леворадикальной печати эпохи Первой мировой), но благодаря всему этому текст окрашен густо и грубо. Для контраста можно указать на попытки выявить в «классовости» писателя литературную функцию, предпринятые в «литбытовых» статьях (ЭОЛ, 135–436; «Мой временник», 69–70, с полемикой против Д. Д. Благого), или особенно на редкие и легкие, точечные «социологические» ходы в статье о Лескове (эта статья – своего рода позднее соответствие к «Как сделана „Шинель“»). Теперь же по поводу «Кавказского пленника» и «Полтавы» в журнальном варианте сказано, что «основное значение» их, «объективная функция» заключаются в «литературной пропаганде завоевательной политики царизма» (№ 5. С. 54–55; выделено в журнале). В случае «Полтавы» здесь огрубление соображений Тынянова (Эйхенбаум ссылается на него – см. ОП, 162), который специально отмечал, что «прямого политического смысла поэма не имела» (а «возобновление национальной империалистической русской политики» упоминал только в ряду внешних обстоятельств, сопутствовавших появлению «Полтавы», хотя сама формулировка, несомненно, указывает на эволюцию в том же направлении, что у Эйхенбаума)[677]. Тынянов писал о пушкинской «семантической двупланности» в соотнесении истории и современности – Эйхенбаум утверждал, что «„Полтава“ давала повод именно своей семантической двупланностью» для «социальной и политической борьбы» (ОП, 163; в журнальном варианте: «семантической двусмысленностью» – № 5. С. 54).
Однако не эта довольно легко отслаивающаяся краска определяла суть работы. Эйхенбаум попытался использовать идеологические требования как стимулятор (ср. ленинские высказывания в таком же применении в работе над Толстым), чтобы найти выход из положения, законсервированного с конца 20‐х гг. Послерапповская обстановка могла казаться благоприятной для подобных поисков[678]. Поскольку методологически ключевое отвлечение от социальных факторов в любом случае было неприемлемым для идеологии (признание их «пусть и главными» или даже просто «главными» – ПИЛК, 281, 270 – не спасало и не давало прав на автономное научное существование), Эйхенбаум пробует обратиться непосредственно к ним, отступив от «отвлеченного» понимания литературной эволюции. Внешняя сфера полностью уступлена им идеологии и представлена на языке упомянутых терминов. Зато внутрилитературную сферу – в данном случае функционирование поэтических жанров начала XIX в. – он хочет оставить за собой и представить в соответствии со старыми опоязовскими взглядами. Деликатность гипотетической конвенции сказалась затрудненными до невнятности фразами (редакционное вмешательство?) начального пассажа статьи в журнальном ее варианте. Автор так рекомендует свою работу и рекомендуется в качестве «спеца», выступающего с собственным инструментарием в «литературно-художественном и критическом военном ежемесячнике» (ленинградском органе ЛОКАФа):
Тема войны – одна из основных в нашей современной художественной литературе. Накопленный последними войнами материал требует ознакомления в свете марксизма не только в научном плане, но и в плане художественного оформления. При этом возникают вопросы о способах самого оформления: о стиле, о жанрах, о мотивировке, о психологии, о конструкции и т. д. Эти специфически-литературные вопросы требуют конкретного историко-теоретического осознания (№ 4. С. 67).
Это была судорожная попытка вернуться – в «рабочем порядке», без каких-либо нескромных претензий (и возможно, используя то обстоятельство, что в книге статья печаталась в качестве лишь одной из трех вступительных – между статьей В. Саянова, с цитатами из Ленина, Сталина и М. Н. Покровского, и биографическим очерком Вл. Орлова, а ответственным редактором тома был достаточно дружественный с 20‐х гг. и на тот момент Н. Тихонов) – к идеям своей школы в обмен на подчинение их «в свете марксизма» презумпции главенства классовых факторов. Аберрация от жесткого механического соединения одного с другим оказалась весьма велика, а картина жанрово-тематического движения, которую стремился нарисовать Эйхенбаум, – затемнена (почему статья редко – по сравнению с другими его работами – упоминается у позднейших исследователей). К тому же автор почти запутывается в искусственных для него построениях; так, приведенная оценка поэм Пушкина сделана несмотря на то, что он причислен к пацифистски настроенной «дворянской интеллигенции» (конечно, и мысль о пацифизме этого слоя более чем сомнительна), а для объяснения такого несоответствия (и чтобы «извинить» пушкинский «империализм») предположен расчет поэта на смягчение отношения к нему правительства, причем объяснение в свою очередь переводится еще на язык идеологических формул – так что получается едва ли не орнамент: «В этих субъективных обстоятельствах сказываются лишь противоречия оппозиционного либерального дворянства в его отношении к феодализму» (№ 5. С. 55).
676
Между двумя редакциями достаточно большие текстуальные – но не концептуальные – различия. Том Д. Давыдова был сдан в набор 29 ноября 1932 г., указ. номера «Залпа» – 7 февраля и 21 марта 1933 г.
677
Ср. также «Смерть Вазир-Мухтара» Тынянова, где Пушкин говорит Грибоедову о «Полтаве»: «Поэма барабанная» (гл. II). Слово «империалистический» употреблялось не только в ленинском значении («высшая стадия капитализма»), но и в значении характеристики территориальной экспансии, в том числе и для более ранних времен. Мысль Эйхенбаума о том, что «писание поэмы было не столько внутренней необходимостью, сколько вынужденным ответом на какой-то заказ. Заказом была империалистическая политика Николая I на Востоке (персидская и турецкая кампании)» (ОП, 162), – вызвала в 1936 г. полемический отклик Г. О. Винокура (в обзоре: Об изучении Пушкина // Литературный критик. 1936. № 3). Это несогласие представляется вполне естественным и понятным, но, придавая ему эмоциональный оттенок («с огорчением мне приходится упоминать») и даже открыто личное звучание («исследователь, который всегда внушал мне самые искренние симпатии своей высокой талантливостью и своим поэтическим чутьем»), Винокур в то же время не замечает – сознательно или невольно – языкового надлома в статье Эйхенбаума и совершенно не склонен хотя бы молчаливо (если не намеком) брать в расчет то, о чем невозможно было говорить открыто, – он лишь недоумевающе констатирует, как если бы дело шло об ученой причуде: «Эйхенбаум почему-то счел нужным доказывать» и т. д. Не учитывается и то, что странная статья была написана в существенно иной идеологической обстановке, – между тем Винокур именно апеллирует к «последним партийным и правительственным документам», говорящим, по его словам, о «подлинно научной» истории, т. е. к (здесь не поименованным) опубликованным 27 января 1936 г. постановлению «Об учебниках по истории» и сообщению «В Совнаркоме Союза ССР и ЦК ВКП(б)», развенчивавшим М. Н. Покровского и «его т. н. школу». В новой ситуации Винокур мог не только иронизировать над обличениями «дурного, приспособленческого поведения» автора «Полтавы», но и уверенно противопоставлять им пушкинское понимание Петра и созданный в поэме «образ великого государственного деятеля» (Винокур Г. О. Статьи о Пушкине. М., 1999. С. 31, 28). Общее и индивидуальное в адаптации – интериоризации, понимание / непонимание чужих биографических и творческих коллизий, пределы социальной коммуникабельности этого рода – особые вопросы при изучении истории советской интеллигенции.
«Полтава» вообще нередко оказывалась в фокусе пушкиноведческих применений «вульгарного социологизма» и затем соответственно опровержения их в 1935–1936 гг. и далее. В частности, Д. П. Мирский в своей известной статье в пушкинском (16–18‐м) томе «Литературного наследства» приводил «Полтаву» в пример «лакейства», «сервилизма» поэта. Винокур полемизировал с ним в указ. обзоре, и эту полемику любопытно сравнить с обращенной на соседних страницах против Эйхенбаума. «<…> По моему глубокому убеждению, Мирский ни на минуту сам не верил в то, что писал. Все им написанное придумано им ad hoc из чистейшего снобизма». Следующая фраза: «Я не могу себе представить иного происхождения этой статьи» (Указ. соч. С. 28) – своеобразный автоцензурный ход, вызванный невозможностью говорить (а значит, лучше и не «представлять себе») ни о собственно идеологической мотивации этого специфического снобизма, ни о стратегии возвращенца. Мирский признал ошибки, но если Винокур заявил, что лежачего не бьют, положив этим предел своей критике, то редакция пушкинского «Временника» (вероятно, Ю. Г. Оксман) сурово утверждала, что тот все еще не уяснил ошибочность статьи, в частности тезиса о «лакействе» (Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 262–264).
678
См. работу А. Ю. Галушкина, указ. в прим. 17.