Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Придя в себя от неожиданности, Порфирий Петрович тотчас вспомнил о Раскольникове: — «Родион Романович, батюшка/ Извините-с, кинулся он к нему, — этак нельзя-с; пожалуйте-с/».

Они уже стояли в дверях. Раскольников совершенно ободрился «до неотразимого желания пофорсить».

«Здоровье-то свое берегите, здоровье-то-с, — бормо­тал на прощание Порфирий».

«А уж и не знаю чего вам пожелать с своей стороны/ — подхватил Раскольников, — пожелал бы больших успехов, да ведь видите, какая ваша должность комическая/».

Это меткое словцо очень верно определяет деятель­ность всякого судебного следователя, иногда действительно не лишенную комизма.

«— Почему же комическая? — тотчас навострил уши Порфирий Петрович.

Да как же, вот этого бедного Миколку вы ведь как должно быть терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался? День и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца/..» Ну, а теперь, как он уже сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца/ Не мог ты им быть/ Не свои ты слова говоришь/». «Ну, так как же после этого должность не комическая?».

Под таким заявлением Раскольникова, иронически ха­рактеризующим психологическую акробатику, Достоевский охотно подписался бы сам. Да и подписывался не раз. Имен­но поэтому понимает и Порфирий Петрович весь трагико­мизм неожиданно создавшихся обстоятельств.

«— Хе-хе/ Остроумны, остроумны-с. Все-то замечаете/ Настоящий игривый ум -с/ И самую-то комическую струн/ зацепите... хе-хе. Это ведь у Гоголя, из писателей, говорят, эта черта-то была в высшей-то степени?

Да, у Гоголя.

Да-с у Гоголя-с... до приятнейшего свидания-с.

До приятнейшего свидания/..»

В одном ошибался Порфирий Петрович: самую ко­мическую струну его насмешливому собеседнику зацепить не удалось. Конечно, не мог предвидеть Раскольников, что сам в ближайшем же будущем попадет в высшей степени комическое положение, истинное трагическое значение ко­торого от него ускользнет.

Он пришел прямо к себе домой и сел на диван, «ста­раясь хоть как-нибудь собраться с мыслями».

«Про Николая он и рассуждать не брался: он чувство­вал, что поражен, что в признании Николая есть что-то нг~ объяснимое, удивительное, чего теперь ему не понять ни за что». (Выделено мною. — Г. М.).

Когда, не обнаруживая скрытого смысла собственного замечания, Достоевский на чем-нибудь упорно настаивает, необходимо с особым вниманием отнестись к его словам. Раскольников чувствовал, что в признание Николая есть что-то безмерно значительное, пониманию недоступное. Постичь эту тайну можно было только совестью, но ее-то как раз и утратил Раскольников. Совесть покинула его и, принимая на себя различные лики, снова и снова напоми­нала о себе. Но расколотый грехом Адам был не в силах заново собрать свои растерянные частицы, тщетно стремив­шиеся к воссоединению с ним. Ад всесмешлив и во всех че­ловеческих грехах и пороках есть нечто ужасающе нелепое и смешное. Преступник, желая забыть о совести, изгоняет ее, но она возвращается к нему под видом самостоятельных существ, и тогда создается положение, комичнее которого нельзя ничего изобразить. Подумать только, совесть убий­цы, просящая у него же прощения! Может ли произойти что-либо нелепее и страшнее этого!