Избранные труды по русской литературе и филологии

674

Комментарий к ней в ЭОЛ может быть дополнен сведениями об эпизоде, который, взбудоражив литературно-филологический Ленинград через год после широко отмечавшегося 10-летия смерти поэта, запечатлелся в устных рассказах. Ю. М. Лотман, вспоминая филфак Ленинградского университета «„доразгромного“ периода» и ссылаясь на «остроумный рассказ одного из литературоведов» (Е. Г. Эткинда?), передает сюжет следующим образом: «<…> А. Л. Дымшиц, бывший тогда одним из партийных деятелей литературоведения, только что вернувшийся из армии и ходивший по филфаку в военном мундире, представил докторскую диссертацию. Оппоненты – Томашевский, Гуковский и Эйхенбаум – с треском его провалили. Свидетели этого тогда нашумевшего события рассказывали, что сначала Гуковский, как лев, разорвал его на куски, а потом Эйхенбаум с улыбкой начал тихим голосом клевать диссертанта. После этого, по словам очевидца, на кафедре осталась лишь одна абсолютно обглоданная кость» (Лотмановский сборник. М., 1995. [Вып.] 1. С. 60). Речь идет о диссертации «Основные этапы идейно-творческой эволюции В. В. Маяковского», время действия (сдвинутое в цит. рассказах на первые послевоенные годы) – 18 марта 1941 г.; третьим оппонентом был В. В. Гиппиус (а не Б. В. Томашевский). В другой связи в тех же воспоминаниях Ю. М. Лотман упоминает «веселого циника» Д. М. Молдавского (с. 36). Последний утверждал, что «побоище» на защите было вызвано «какими-то былыми спорами» и что от М. К. Азадовского и П. Н. Беркова он знал об их огорчении происшедшим (Молдавский Дм. Снег и время. Л., 1989. С. 85). Однако независимо от того, были или нет споры в прошлом (например, по поводу книги Дымшица «Литература и фольклор», 1938, или статей по диссертации, которые он печатал в «Звезде», «Известиях ОЛЯ»), выступления Г. А. Гуковского и Эйхенбаума, несомненно, носили принципиальный характер. Острота полемики обусловливалась тем, что речь шла о первом собственно советском классике, – здесь у Эйхенбаума, признавшего Маяковского крупным явлением в 1918 г. (см. «Трубный глас» в ОП), не было разногласий с властью, недавно сделавшей то же по своим соображениям. Вопрос сводился к тому, возможно ли писать об этом явлении, не сочиняя литературоведческий «Краткий курс», не закрашивая наследие поэта в «пост-вульгарно-социологические» цвета народности, реализма и т. п. Свое решение этой задачи Эйхенбаум обозначил в эссе (см. в ЭОЛ), вступительном к сборнику «Маяковский. 1930–1940» (редактором которого он был), – тексте, очевидно отличном, в том числе и по тону, от утверждавшегося после 1935 г. стандарта писаний о Маяковском. Диссертация же трактовала о «высвобождении Маяковского из-под воздействия футуризма» благодаря «его знакомству и сближению с Горьким», о его «непримиримой борьбе <…> со всячески маскировавшейся троцкистско-бухаринской агентурой в литературе», о том, что «он сделался основоположником социалистического реализма в поэзии», и т. п. (цит. по печатным тезисам; их ответственным редактором указан Гуковский). В сборнике, редактированном Эйхенбаумом, сходного рода тексты, разумеется, также содержатся; это в особенности «Путь Маяковского» Б. Бурсова, ранее уже опубликовавшего, в частности: Гуманизм и народность (Заметки о творчестве раннего Маяковского) // Звезда. 1938. № 4 (ср., напр.: Степанов Н. О народности поэзии Маяковского // Литературный современник. 1937. № 4; Тарасенков А. Н. Путь Маяковского к реализму // Знамя. 1939. № 4).

В своем небольшом (три с лишним рукописные страницы) отзыве на диссертацию Эйхенбаум сразу отмечает, что «многие страницы этой книги написаны скорее в стиле журнальной статьи, чем научного исследования; многие сложные вопросы либо вовсе оставлены в стороне, либо затронуты бегло». Хотя все это признается неизбежным «как из‐за отсутствия некоторых материалов, так и вследствие недостаточной исторической перспективы», рецензент настаивает: «<…> Хотелось бы видеть более глубокий исследовательский анализ». В частности, «характеристика поэзии и журналов символистов принимает часто не только резко-публицистический, но и несколько вульгарный характер, причем остается неясным употребление слова „декаденты“» (следуют примеры с краткими комментариями). «<…> Слишком много презрительных кличек, хлестких выражений, не всегда уместных в историко-литературном исследовании, хотя бы и посвященном прошлому. Это было бы еще понятно и уместно, если бы автор сам был участником этих литературных боев <…> но роль и задача автора – иные, и напрасно он иногда сбивается с тона историка на тон моралиста».

Легко увидеть, что повторяющиеся упреки за неверный выбор стиля и тона эвфемистичны, подразумевая политическую вульгаризацию, и, конечно, не иногда прорывающуюся, а определяющую весь подход; монотония этих укоров – именно от невозможности выражаться более откровенно. Еще раз отметив, что «Маяковский заслуживает более пристального изучения – без громких фраз, которыми зачастую украшает автор свое изложение, придавая ему иногда риторический характер, столь чуждый поэзии Маяковского», Эйхенбаум тем не менее пишет затем о достоинствах диссертации («большая предварительная работа по собиранию материалов», «широта охвата, цельность общей картины» – неадекватность которой уже зафиксирована рецензентом), чтобы в заключение высказаться в пользу соискателя (РГАЛИ. Ф. 1527. Oп. 1. Ед. хр. 145; беловой текст с поправками; дата: 25 февраля 1941 г.).

В заметках при чтении диссертации (беловой текст – явно сводный, на основе предшествовавших рабочих записей, и, возможно, составлявшийся в качестве конспекта устного выступления) сначала сформулированы «необходимые проблемы в такой теме: 1) вопрос о сущности русского футуризма и его исторических корнях (символизм и пр.); 2) Маяковский и футуризм; 3) система и эволюция Маяковского». Затем следует перечень конкретных претензий, разнесенных по трем намеченным пунктам (и, несомненно, так или иначе приложимых ко множеству советских работ о Маяковском в ближайшие лет сорок). Приводим часть этих замечаний (опускаем номера глав и страниц диссертации):

«О „Пепле“ А. Белого и об А. Блоке. Общие и неверные места. „Мир искусства“, „Весы“, „Аполлон“ – вульгарно и неверно. О слове у символистов – опять и еще раз грубо и неверно. В итоге о символизме и декадентстве – мало, элементарно, публицистично.

Оказывается, что и в „Облаке“, и в „Человеке“ М. был уже вне футуристических традиций! Что же такое тогда футуризм? Футуризм, оказывается, испортил поэму „150 000 <000>“! В итоге – постановка вопроса о Маяковском и футуризме не сделана. Кстати – о Хлебникове: не понимает.

Вопрос о связи Маяковского с поэзией XIX в. не поставлен: Пушкин, Лермонтов, Некрасов – ни слова. Об А. Толстом мельком. Зато – всюду фольклор, с полным смешением действительного фольклора и литературы. <…> Не указаны особенности балладного (а не фольклорного) стиха; не поставлен принципиально вопрос о фольклорности Маяковского. Вообще с вопросом о стиле Маяковского ничего не сделано – только общие места <…>

Полное непонимание футуризма; совершенно лишняя забота о „нравственности“ Маяковского. <…> Опять нравоучения, „реабилитация“ и пр. Где же в „Облаке“ бытовая интонация? О „Про это“ много – и ничего!»

Заметки кончаются рубрикой «Итог»:

«„Этапов идейно-творческого развития“, в сущности, нет, п. ч. все (за исключением некоторых „ошибок“ и иногда „легкомыслия“) сразу определилось. Совершенно нет самого важного для Маяковского: вопроса о поэте и его роли в новой обстановке, нет противоречий („Как делать стихи“). Обходятся все трудные моменты, вся трагическая патетика – кажется, что Маяковскому было весело и легко».

Вряд ли диссертационный диспут заслужил бы свою славу, если бы Эйхенбаум придерживался текста официального отзыва. Его выступление было ближе к приведенным заметкам (это подтверждается другим архивным документом, цитируемым нами далее) с их выводом («итогом»). Рассказывали, что и формальное согласие на присвоение соискателю ученой степени он подал саркастически: «Начну свое выступление с того, чем принято кончать: диссертант вполне достоин искомой ученой степени доктора наук. Я произношу эту формулу в начале, потому что – как увидит ученый совет – мне будет трудно вернуться к ней впоследствии» (Эткинд Е. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб., 2001. С. 390–391). 6 апреля 1941 г. Эйхенбаум писал Г. Л. Эйхлеру:

Вы, по-видимому, еще не слыхали об истории с диссертацией А. Л. Дымшица о Маяковском, которая разыгралась 18 марта и последствия которой до сих пор еще не исчерпаны. Писать об этом трудно, п. ч. дело очень сложное. Я оказался под ударом – и уже пошли всякие кривотолки; из разных щелей вылезли поседевшие змеи и стали писать, что в моей статье о Тынянове (которая Вам понравилась) – формализм, идеализм и пр., что я не раскаялся и т. д. Нервы у меня сейчас в отчаянном состоянии – ничего не хочется делать, противно ходить в Институт <…> (ТМ-90. С. 272).

Эйхенбаум вынужден был писать особое заявление заведующему кафедрой русской литературы ЛГУ; им был тогда Гуковский – т. е., вероятно, оба оппонента, выступавшие против диссертации, озаботились необходимостью оборонительных ходов. Неясно, было ли подано это заявление, – в архиве имеется неполный черновой текст. Здесь говорится: «Ознакомившись со стенограммой речи, произнесенной мной на защите диссертации А. Л. Дымшица, я заметил, что в ее тексте есть некоторые выражения, могущие дать повод к неправильному пониманию моей мысли». Эйхенбаум пытается пояснить фразы о том, что «вопрос о положении поэта и поэзии в новом социалистическом обществе был в то время трудным» и что поэт «наталкивался на исторические препятствия»: «Я разумел, конечно, те враждебные социализму силы, которые проникли в литературную среду и опутали тогда многих и честных писателей» (в другом варианте говорится о рапповских критиках). Формулировки, потребовавшие разъяснения, «могут привести к разного рода кривотолкам, которых я тогда не предвидел. Во избежание этих кривотолков я и пишу это заявление» (РГАЛИ. Ф. 1527. Oп. 1. Ед. хр. 292).

В цит. очерке Е. Г. Эткинда, озаглавленном «Вверх по лестнице, ведущей вниз» (в его указ. кн.), дан колоритный портрет Дымшица. По-видимому, действительный вклад в культуру был внесен им на военно-административном посту в оккупированной Германии (ср. прим. 46), когда он «воспользовался своими полномочиями, чтобы организовать пайки для голодавшей в ту пору интеллигенции <…> ведал субсидиями для театров, издательств, оркестров» и, по его словам, «исполнял обязанности Геббельса – точнее анти-Геббельса»; он спас театр Брехта (Там же. С. 391–392). Возмутившая Эткинда рецензия на роман «Не хлебом единым» (Там же. С. 390, 395) вызвала соответствующую реакцию и Эйхенбаума: в дневнике 18 декабря 1956 г. упомянута «лакейская статья о Дудинцеве А. Дымшица в сегодняшнем номере „Ленинградской правды“».