Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Вопреки ожиданиям автора, возникла ситуация, болезненно напоминавшая историю со статьей о Ленине и Толстом.
Эйхенбаум имел договоренность с «Новым миром», получил одобрение редакции, но затем последовал «неожиданный реприманд», как записано в дневнике 5 августа 1958 г. Легко представить, как он должен был воспринять сообщенную из журнала причину отказа – «ненужная революционизация» Толстого. В конце многолетнего пути интериоризации, разлада и вновь обретенного биографического баланса его записывали чуть ли не в леваки-вульгаризаторы, а выстраданная интериоризация опять оказывалась беззащитной перед адаптирующей конъюнктурной калькуляцией (при том что и эйхенбаумовский текст не обошелся без ритуальных фраз: «Надо было пройти через культурную революцию, чтобы предпринять такое беспримерное по трудности и размаху издание и, главное, чтобы довести его до конца»). На сей раз ставка в этой перманентной советской игре была невысока, идеологических бурь не происходило, отказ шел далеко не с верхов – зато демонстрировала себя «на фоне нового пейзажа» прежняя рутина разноэтажного цензурования, когда за литературоведа решают, нужно или не нужно заниматься тем, чем он занимается. С позднейшей точки зрения можно было бы предположить иное: журнал после колебаний оттолкнулся от статьи уважаемого автора, потому что предпочел бы «другого Толстого», может быть, менее «исторического», но с моральной перспективой, ведущей не к (или не только к) первоначальному «чистому» социализму, но как-то соотнесенной с реальным советским опытом. В таком случае эпизод предстал бы более значимым или скорее иначе значимым, чем казалось его участникам[670]. Однако лето 1958 г. (самое начало «эпохи Твардовского») – пожалуй, слишком рано для возникновения подобной мотивации со стороны журнала.
Три заметки на социалистическую тему представляли работу 40‐х гг. В двух других (в окончательном составе статьи), которые касались текстологии и комментария, главное для автора заключалось в том, что были воспроизведены соображения о тексте «Войны и мира», высказанные в ШГ (397–402). Но оказалось, что и тут беспокойный «дежурный старик» (как прозвал его Шкловский) вызвал неудовольствие, поскольку поставил под сомнение решение 90-томного издания, – намечавшаяся после неудачи с «Новым миром» публикация в «Вопросах литературы» тоже не состоялась (из‐за противодействия Н. К. Гудзия, входившего в редколлегию журнала)[671]. Публикация в «Русской литературе» (осуществленная благодаря посредничеству Ю. Г. Оксмана) стала посмертной.
Предпринятая в заметках попытка обнародовать идеи о социалистических влияниях на литературу не была первой. Мысль о генезисе «психологического анализа» высказана в статье о Полонском (1954, подробно далее). Здесь она не могла быть развернута и обоснована, более того, должна была занять сугубо подчиненное, проходное положение, но Эйхенбаум предпочел печатно зафиксировать ее, чем снова отложить на будущее, которое в начале оттепели представлялось еще неопределенным. Однако, скорее всего, сказалась и уязвимость самой идеи: перепад между идеологическим и литературным принципиально затруднял обоснование – приходилось полагаться не столько на концептуальное построение (оно так и не было создано – потому заметки 1958 г. ограничились кратчайшей формулировкой), сколько на резонанс идеи в советском мыслительном контексте. «Воцарившийся в русской литературе пятидесятых годов психологизм был органическим порождением социально-утопических идей и стремлений – поисков новых путей к счастью и благосостоянию человечества, – писал Эйхенбаум в статье о Полонском. – Недаром Чернышевский так решительно и взволнованно приветствовал „диалектику души“ в первых повестях Толстого: он видел в этом проявление „чистейшего нравственного чувства“ – борьбу за нового человека» (ОП, 254; Чернышевский становится похож на Ленина, похвалившего Горького за роман «Мать»).
Тогда же предпринимается еще одна попытка обнаружить – или постулировать – воздействие раннесоциалистических идей на русскую классику. Собственно, еще приступая к работе над послевоенной книгой о Толстом и намечая концептуально важную мысль о смене революционных надежд «психологизмом» (см. выше), Эйхенбаум думал о Лермонтове (в ряду с Герценом и Данилевским-петрашевцем) и записал 22 января 1946 г.: «Надо обыграть слова Лермонтова в предисловии к „Журналу Печорина“ – об „истории человеческой души“». Но только в 1954 г. (и позднее), работая над большой статьей о драмах Лермонтова[672], он стал последовательно отбирать эпизоды предполагаемой рецепции идей Сен-Симона и Фурье, ссылаясь, в частности, на Н. Л. Бродского[673] (глава из работы была выделена в статью «„Испанцы“ Лермонтова как политическая трагедия», опубл. – 1960).
670
Не все детали этого эпизода ясны. Щекотливая ситуация привлекла внимание А. Т. Твардовского, недавно возглавившего журнал, и он сам обратился к Эйхенбауму. Тот ответил 2 октября 1958 г. следующим письмом:
Дорогой [Обратиться к Вам иначе я не могу, потому что Вы у меня давно не только в уме и памяти, но и в сердце. – Прим. автора письма] Александр Трифонович!
Прежде всего должен откровенно признаться, что Ваша телеграмма меня обрадовала: история с моей статьей о 90-томном издании Толстого, написанной по заказу «Нового мира», принятой с похвалами, а затем (в связи с переменами в редколлегии) возвращенной мне назад, показалась мне странной. В письме Г. П. Койранской было сказано, что статья моя вызовет споры среди «толстоведов» (какое убийственное для них слово!), что меня и журнал будут обвинять в «ненужной революционизации» Толстого и т. д. и т. п. «Идти на это сейчас редколлегия не хочет», – пояснила Г. П. Койранская. Я удивился – и ответил, что спорить с редколлегией не буду, но и сотрудничать в таком журнале воздержусь, ибо бесспорных статей не пишу.
За последние время я узнал, что Вы этой статьи не читали, а что редакция дала ее на рецензию К. Н. Ломунову – человеку, который много халтурил и сердит на меня за то, что я нападал на эти его работы. При этом – у меня давно сложилось такое представление, что в Москве почему-то усиленно стараются поддерживать устарелые (я бы сказал даже – «реакционные» в научном смысле) представления о Толстом. Всякая попытка изменить или пошевелить эти «устои» встречается в штыки: «ненужная революционизация» или еще проще – «ерунда»!
Неудача с моей статьей огорчила меня поэтому не столько в личном плане, сколько в общественном – и я решил запросить «Вопросы литературы», не пригодится ли им моя статья. Сейчас она там – и вопрос находится в стадии обсуждения.
Пишу Вам все это, чтобы пояснить, почему Ваша телеграмма меня обрадовала. Я пал, очевидно, жертвой «междоусобия», а Вы не читали и не знаете ни моей статьи, ни письма Г. П. Койранской, ни моего ответа ей. Будьте здоровы! Крепко жму Вашу руку.
Б. Эйхенбаум
(РГАЛИ. Ф. 1527. Oп. 1. Ед. хр. 271.Г. П. Койранская – сотрудница редакции «Нового мира»).671
Приводим выдержки из письма (черновик) Эйхенбаума к Н. К. Гудзию от 27 сентября 1958 г. (РГАЛИ. Ф. 1527. Oп. 1. Ед. хр. 260), опуская главным образом соображения, содержащиеся в самой статье (и, разумеется, не имея претензии встать на чью-либо сторону в специальном текстологическом споре, однозначное решение которого, скорее всего, невозможно):
«В наших с Вами научных взглядах издавна были расхождения, сказавшиеся и на работах о Толстом; но полученное мною вчера Ваше письмо (с отзывом на статью) удивило и огорчило меня совсем по другим причинам, по иной линии. Не в том дело, будет ли напечатана моя статья или нет, а в том, что Вы отнеслись к ней не как ученый, стремящийся к истине и понимающий сложность проблем, а как дипломатический деятель или как „официальный член редколлегии“ или еще какое-то начальство – немножко свысока, немножко безразлично, не особенно вникая в существо вопросов и моих соображений. <…> Это очень грустно – тем более что в данном случае Вам пришлось сыграть роль арбитра.
Вы, вероятно, знаете, что вопросом о тексте „Войны и мира“ я занимаюсь очень давно. Может быть, Вы помните, что пересмотр текста, сделанный для Юбил<ейного> издания А. Е. Грузинским, произошел под влиянием написанного мною об этом вопросе (в книге 1931 года) и сказанного на Толстовской конференции (Вы, кажется, присутствовали). Редакция решила выпустить дополнительный тираж с новым текстом (небывалый в истории случай!) <…>».
(Основной тираж 9–12 томов, содержащих «Войну и мир», вышел в 1930–1933 гг., дополнительный в 1937–1940 гг.; конференция, приуроченная к десятилетию работы над изданием, состоялась в Пушкинском Доме в ноябре 1935 г.)
«Вы спрашиваете: „Почему же Вы возражаете против исправлений, сделанных самим Толстым?“, а я читаю в письме Страхова: „Сделавши множество исправлений… я вычеркнул всего в двух местах по две, по три строчки“ и т. д. Картина-то оказывается более сложной, чем Вам представляется.
Я вовсе не предлагаю „издавать параллельно по крайней мере три текста романа“. Зачем же приписывать мне то, чего я не говорю? Я утверждаю только одно (как утверждал и в своей книге – см. стр. 400): при созданном Толстым положении единого „канонического“ текста „Войны и мира“ нет и сделать его невозможно. Практического решения я не предлагаю („Решение этого вопроса – одна из перспектив дальнейшей работы“, – говорю я), но отвергаю „контаминацию“ двух изданий <…>».
[Речь идет об изданиях 1868–1869 и 1873 гг. В статье (с. 282) практическое решение (по крайней мере его принцип) фактически предложено: «При наличии двух не сведенных воедино авторских текстов, из которых второй (более поздний) почему-либо лишается права быть основным, это право должно быть отдано первому, но без внесения в него вариантов из второго. В научном издании второй текст должен быть представлен технически так, чтобы все его отличия от первого были даны достаточно четко и в совершенной полноте».]
«Вы, дорогой мой, просто забыли факты и поленились подумать. „А жаль!“ – как говорил Лермонтов.
После всего этого спрашивается, почему я не могу сказать полным голосом, что в Юбил<ейном> издании вопрос об основном тексте „Войны и мира“ решен неправильно? Я с недоумением (скажу больше – с ужасом!) прочитал в Вашем письме следующие слова: „Вы дезавуируете приемы редактирования текста «Войны и мира» и тем самым внушаете сомнение в пригодности этого текста в юбилейном издании. Это весьма серьезный и очень ответственный демарш (!), способный вызвать большую смуту“. Помилуй бог – что за язык и что за постановка вопроса! Кто это написал: ученый или чиновник, цензор, блюститель порядка? Куда Вас метнуло? А если Вы уже так напуганы, что даже в вопросе о тексте „Войны и мира“ увидели некий грозный „демарш“, то предоставьте мне право и возможность сказать то, что я думаю, – тем более что Вы все-таки признали у меня „способности к углубленным разысканиям и плодотворным наблюдениям“. <…>
Мою статью уже прочитала в рукописи чуть ли не вся литературоведческая Москва, а в печати она, скорее всего, не появится, потому что – „дезавуирование“, „демарш“, „смута“. Мне из‐за этой статьи устроил целый скандал пьяный дурак В. В. Жданов. Хорошо, что я был трезв, а то мог бы произойти мордобой или „футбол“. Вот тут и пиши! Чудны дела твои, бедное русское литературоведение! <…>».
[Эпизод со Ждановым – по-видимому, ссора на банкете после Тургеневской конференции в Орле в сентябре 1958 г., о чем вспоминает О. Б. Эйхенбаум (см. кн., указ. в прим. 10, с. 631), называя и второй повод – связанный с публикацией статьи о Ленине и Толстом.]
Для оппонента Эйхенбаума этот эпизод не прошел даром. В разгоревшейся в 60‐х гг. полемике о тексте «Войны и мира» (см.: Лебедева Е. Д. Текстология русской литературы XVIII–XX вв. Указатель… М., 1978; Рейсер С. А. Основы текстологии. Л., 1978. С. 5) он был единственным, кто ссылался на Эйхенбаума (который, по сути дела, и начал дискуссию своими заметками). Более того, он склонился к решению, которое ясно намечалось, но не было прямо высказано еще в ШГ (Гудзий почему-то полагал, что только в заметках 1958 г.), – считать основным текст 1873 г. В статье, аргументирующей это решение, он писал («в заключение – pro domo sua»), что оно закрепилось в его сознании с опозданием, сменив приверженность решению 90-томного издания (Новый мир. 1963. № 4. С. 246), – по-видимому, после и отчасти вследствие спора с Эйхенбаумом.
В ОПр текстологические заметки опять-таки не попали – скорее всего, по тем же причинам, что и в «Вопросы литературы».
672
Об этих замыслах см. пояснения Б. Я. Бухштаба: СоЛ, 4–5, ср. 157, прим. 80, а также ОП, 285, прим. 1.
673
См. СоЛ, 154 и прим. 70, 71. Н. Л. Бродский считал, что с социалистическими идеями был знаком друг поэта С. А. Раевский («экономо-политический мечтатель», как называл его Лермонтов). Позднейшие исследователи, начиная с 60‐х гг., склонны скептически относиться к этому мнению. Ничего не говорится о таких интересах Раевского в итоговой статье о нем М. И. Гиллельсона в Лермонтовской энциклопедии, как и вообще, его взгляды остаются малоизвестными (Серман И. Михаил Лермонтов. Жизнь в литературе. 1836–1841. Иерусалим, 1997. С. 145).