Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Мир целен, все его части и частицы общаются друг с другом: от мещанина к замку, от замка к ключу в кармане Порфирия Петровича и, наконец, от ключа к самому Порфи­рию Петровичу. Но кто разрешает себе по совести убивать своих ближних, тот порывает с соборностью и цельность мироздания подавляет его. Для художника душевно-телесно­го склада материя непроницаема, но для художника духов­ного строя все взаимопроницаемо, все, кроме смертного гре­ха.

Как ни замечательны сами по себе психологические уловки, по долгу службы пущенные в ход судебным следова­телем при разговоре с Раскольниковым, но решить дело они не могли. Лишь один мещанин, своим внезапным появлением из-за перегородки, был бы, в какой-то степени, способен по­колебать упорство убийцы. В призраке, вставшем из-под зем­ли, таилась религиозная правда, но все же никаких вещее а- венных данных в его показаниях не имелось, а была в них только ничего не доказывающая, скользкая психология. Ме­щанин ощупью, для себя одного, разоблачил преступника, но проверить разумом собственное чутье оказался не в состоя­нии. Один Порфирий Петрович и сердцем и умом, словом, всей натурою постиг Раскольникова, опираясь не на психологи­ческие выкладки, но на свое духовное знание России. Время было тогда теоретическое, по журналам витийствовали Чер­нышевские и Добролюбовы, а русские люди из образован­ных с упоением внимали пению таких соловьев.

Раскольников — дитя своего века, и Порфирий Петрович понимал это, оттого и говорит, обращаясь к нему, не без яда: «Вы батюшка, Родион Романович, уж извините меня старика, человек вы еще молодой-с, так сказать, первой мо­лодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи. Игривая острота ума и отвлеченные доводы рассудка вас соблазняют».

Вот тебе и царство рассудка и света, на которое, стоя ночью на мосту, так самоуверенно ссылался Раскольников.' Однако, Порфирий Петрович отлично понимает и глубоко чувствует, что личность Раскольникова преступными теори­ями не исчерпывается, и немногим позднее скажет ему: «Много я заставил вас перестрадать, Родион Романович. Я не изверг-с. Ведь понимаю же и я, каково это все перета­щить на себе человеку удрученному, но гордому, властному и нетерпеливому, в особенности нетерпеливому. Я вас, во всяком случае, за человека наиблагороднейшего почитаю, и даже с зачатками великодушия-с, хотя и не согласен с вами во всех убеждениях ваших, о чем долгом считаю заявить наперед... Познав вас, почувствовал к вам симпатию».