Избранные труды по русской литературе и филологии

(Поскольку мы имеем дело с «литературоведческим мировоззрением», небезынтересно, что возможным источником рассуждения о необходимой связи добра и зла является этика Шеллинга, которую Эйхенбаум привлек для объяснения лермонтовской картины мира в работах конца 30‐х гг., – см. ОП, 186–192.)

В этом философствовании подразумевается не только Толстой, но и Ленин. Давнее (статья в «ЛЕФе») сравнение двух фигур – их речи, их дискурса – трансформировалось в 30–40‐х гг. в подспудное соотнесение (как упомянуто выше, последняя печатная ремарка Эйхенбаума на этот счет относится к 1935 г.) по внефилологическому признаку: оба верили в достижимость социального счастья. Толстой за эти два десятилетия перестал быть для его исследователя только объектом исследования и мыслился как метафигура, обнимающая собой социум от «патриархального крестьянина» до художника и «освободительное движение» – от декабристов до Ленина.

Мотив непознаваемости истории связан в приведенной записи с разочарованием уже не только в послевоенной политике власти, но и в советской интерпретации исторического процесса, с которой со времен революции Эйхенбаум был в относительном согласии, что и делало возможным работу с советскими идеологемами и обращение к Ленину. Этот разлад переживался не менее тяжело, чем само изгнание из академической жизни в 1949 г. Пытаясь вместо монографии работать над книгой «Юность Толстого», он записал 12 июня 1951 г.: «Пока ничего не выходит. Мешает грусть — грусть одиночества, ненужности, несогласия. И больше: мешает ужас истории, ее бесстыдство, наглость, издевательство. Памятник Горькому и речи. „Народ безмолвствует“»[662]. (Ср. радиовпечатления ровно 15-летней давности, переданные в газетной статье, указ. в прим. 3: «11 и 12 июня дикторы радиостанций объявили миру текст новой Советской Конституции. Громко и уверенно читали они статью за статьей. Народ не „безмолвствовал“, как это было принято в старой России».) Далее он выписывает стихи из «Путешествия Онегина» и переиначивает: «Я стар, но жизнь во мне крепка; / Чего мне ждать? Тоска, тоска!..» 7 июля снова: «Недоумение перед историей – это мое состояние, не вдохновляющее на работу». После чтения статьи Л. В. Пумпянского «Тургенев-новеллист»[663], 14 июля, сделана запись об одном из тургеневских рассказов, возвращающая к «толстовско-ленинской» проблематике, к категории счастья: «Важно в „Переписке“ Тургенева – против утопических идей: „Но не должно забывать, что не счастье, а достоинство человеческое – главная цель в жизни“». Это, конечно, тоже против Толстого, и тоже подразумевает советскую систему – цену, которую она требует от личности за гипотетическое будущее «счастье».