Магнолии были свежи (СИ)

— Ваш отец, — осторожно начала она. — Каким он был?

— Добрым. Умным. Справедливым. — отрывисто проговорил Гилберт. — В тысячу раз лучше, чем я сейчас. Он был последней ниткой, которая связывала меня с моим детством. Я не ценил его заботы, его стараний, отбрыкивался, как мог. А потом…

— А потом вы стали лучшим отцом для вашей дочери. — закончила за него Мадаленна и стойко выдержала его взгляд. — Вы взяли от него все хорошее, что могли.

— Вы же никогда его не знали. — усмешка вышла кривой.

— Зато я знаю вас.

— Знаете, — Эйдин улыбнулся и откинулся на спинку стула. — Я долго не мог принять то, что его больше нет. Долго думал, что он просто уехал, старался представлять его в Африке. А потом, — луч торшера метнулся в сторону, и его лицо осталось в тени. — Один раз, в другом городе, в Лионе, я вдруг пошел гулять один, ночью. Мы так часто любили ходить, когда я уже повзрослел. И стоя около крыльца одного дома я почувствовал, что он стоял сзади меня. Можете назвать меня идиотом, но я знал, что он стоит сзади меня и улыбается мне. Я видел, как он ушел в другой переулок, а потом помахал мне рукой. И мне стало очень легко, будто я…

— Простили себя?

Он резко обернулся, и Мадаленна была готова закричать от злости на саму себя. Какое право она имела лезть в жизнь этого человека, как можно было вот так беззастенчиво ворошить чужую боль. Мадаленна вся съежилась, готовая увидеть знакомую тень на его лице, она вдруг поняла, как ей будет больно, если тот свет, которым он постоянно освещал ее, навсегда потухнет, однако она почувствовала легкое касание своей руки. Мистер Гилберт не смотрел на нее и только бережно сжимал ее запястье.

— Мне вас не хватало.

— Мне тоже. Маяться от безделья оказалось не так приятно, как я думала. — вовремя спохватилась она. — Так что, вместо микстур я принимала искусство в небольших порциях.

— Вырезки из журналов?

— Нет, собрание «Итальянское искусство» за двадцать лет. У моего отца целая библиотека с этими журналами.

— Интересно, — на его лицо набежала рассеянность, и Мадаленна поняла, что сейчас он был где угодно, но только не здесь. — Я не видел это издание лет десять, наверное. О, а вот и мое лекарство!

На стол поставили два красивых стакана, такие Мадаленна видела, когда мама делала отцу пряный глинтвейн. Но сейчас она чувствовала не кардамон, а приятный запах кофе, который она пила так редко, что он для нее стал настоящим сокровищем, ванили и карамели, и на верхушке напитка балансировала воздушная пена. Острожно принюхавшись, Мадаленна отпила из чашки, и сразу почувствовала приятный вкус крем-брюле и тающих сливок. Кофе был некрепким, но слегка терпким, а молока было достаточно, чтобы головная боль сменилась приятным теплом внутри.

— Смею спросить, как? — мистер Гилберт разворошил свое облако сливок и лукаво взглянул на Мадаленну. — Лекарство помогло?

— Вы еще можете спрашивать! — воскликнула она, старательно высматривая крупицы ванили. — В чем секрет?

— Я и сам не знаю. — пожал он плечами.

— А если бы и знали, то не сказали, да?

— Да. — улыбнулся он. — Должно же хоть что-нибудь в нашем меняющемся мире быть загадочным. Кстати! — воскликнул он. — Я совсем забыл главное. — он протянул ей небольшой лист. — Это ваша программа для конференции.

— В Италии?

Мистер Гилберт кивнул, и Мадаленна придвинула лист к себе. На светло-голубой бумаге мягко посверкивал серебристый оттиск по форме напоминающий купол собора Санты-Марии-Дель-Фьоре, а наверху тонкими буквами было выведено: «Конференция по основам Возрождения, участвуют бакалавриат, магистратура». Она принюхалась ей показалось, что от бумаги вдруг потянуло Адриатическим морем.

— Значит, я участвую. Какая у меня тема?

— Минуту, — он открыл ежедневник и нашел нужную запись. — «Основы восприятия культуры Возрождения через призму современности». Не бойтесь, — на его лице снова появилась добрая улыбка. — Это только звучит так страшно, на деле очень интересно.

— Я не боюсь. — спокойно ответила Мадаленна. — Правда, не боюсь.

«Потому что вы будете там, рядом со мной.»

— Вот и замечательно.

— А у вас? — он размешала пену, и там осела вниз. — Что у вас с вашей работой? Вы ее не забросили?

— Нет, теперь уж точно. — он вдруг выпрямился, и сложил руки на груди. — Это странно, но после вашего вмешательства, она как будто бы посвежела. — Мадаленна улыбнулась. — Нет, правда, теперь и тема кажется особенной. Что вы с ней сделали?

— Проветривала каждое утро на подоконнике.

— Смейтесь, смейтесь, но я все равно не понимаю, как у вас это получилось.

— Очень просто. — время близилось к вечеру, и Мадаленна начала прикидывать, успеют ли они к мистеру Смитону. — Помните, вы как-то сказали, что студент возьмет самое лучшее от преподавателя? — он кивнул. — Так вот, могу вам сказать, что это абсолютно равноценный обмен.