Магнолии были свежи (СИ)

— Хорошо. — голос у Мадаленны сел, и она взяла со стола берет. — Я скоро подойду. До свидания, Фарбер.

Мадаленна повесила трубку и, обернувшись, сразу оказалась в объятиях мистера Смитона. Боль от страха сменилась болью от ссоры, и она с удовольствием спряталась в его объятиях. Он не был прав, она никогда не перестанет в нем нуждаться, и никто не сможет заменить его.

— Тебе пора уходить, дорогая?

— Да, — улыбнулась Мадаленна. — Бабушка снова что-то придумала, мне нужно быть там.

— Конечно, я понимаю.

Мистер Гилберт вежливо отошел во время телефонного разговора к двери и теперь терпеливо ждал ее там с пальто в руках. Мадаленне не хотелось уходить, не хотелось уходить от него, но одернула на себе свитер, и на губах появилась привычная скупая улыбка.

— Спасибо, мистер Гилберт. — он помог ей надеть пальто. — Спасибо большое вам.

— Это вам спасибо. — улыбнулся он, и Мадаленна едва не обняла его и отступила на шаг назад. — Не пропадайте больше из университета, хорошо?

— Конечно, мистер Гилберт. В следующий раз я обязательно вас предупрежу.

И стараясь не смотреть на улыбку, она выскочила на улицу, заткнув уши. Она бежала по заснеженным переулкам, только чтобы не слышать, как закрывается ее последняя домашняя дверь.

Комментарий к Глава 21

буду рада и благодарна вашим комментариям).

p.s. кстати, пока прообраз мистера гилберта остается в тайне, можете делиться своими догадками в комментариях, мне будет очень интересно их почитать). дорогие подписчики 36,6, просьба не сливать инфу раньше срока!! я знаю, что вы все знаете, дорогие мои, хех

p.p.s. я прямо в восторге от того, как фикбук считает страницы.

========== Глава 22 ==========

Под неровным светом лампы бриллианты переливались голубым и золотым, и Аньеза поправила застежку. Цепочка для этих камней была слишком тяжелой, и она боялась, что ровно в полночь колье рассыпется по мраморному полу обычными стекляшками. Она пыталась уговорить Эдварда позволить надеть ей любимые турмалины, но тот остался непреклонен — на котильон нужны только бриллианты, и чем больше, тем лучше. Аньеза тихо вздохнула и посмотрела на себя в зеркало — в трельяже было целых три миссис Стоунбрук, и у каждой в глазах таилась такая печаль, что никаким шампанским это нельзя было исправить. Она не хотела идти на этот вечер, она таки и не смогла приучить себя к высшему обществу, но в последнее время в глазах у Мадаленны поселилась такая радость, что Аньеза просто не могла позволить себе отказаться от этого вечера. Ее дочь поступила оригинально и отказалась от сопровождения на бал, отдав роль спутника своему отцу. Нельзя сказать, что Аньезу это не насторожило, она подозревала, что в тот вечер, когда ее дочь примчалась после прогулки с Джоном, произошло что-то еще, но Мадаленна упрямо молчала и улыбалась. И такого счастья в ее глазах Аньеза не видела очень давно. Разумеется, она знала о том, что она влюбится в мистера Гилберта, но Аньеза не могла подозревать, что ее дочь ко всему прочему его еще и полюбит.

На улице раздался шум гравия, и на диван упал свет фар. Эдвард зачем-то заказал дорогой «Фэйсел-Вега», хотя она с Мадаленной и настаивали на обычном «Форде». Аньеза припустила шторы, и комната оказалась в полумраке, теперь до нее доносились только звуки оживленной улицы. Ей нравилось так часто сидеть — в темной комнате, закрыв глаза и слушать звуки города. Ей нравился Лондон. Как и Мадаленне. До выхода оставалось еще пара часов, и Аньеза могла наконец подумать о том, что ее так сильно волновало последние несколько месяцев. Все оказалось несколько сложнее, чем миссис Стоунбрук могла полагать. Она была матерью уже двадцать лет, но только сейчас она начала понимать, какие трудности могли подстерегать на этом сложном пути. Больше всего она желала своей Мадаленне счастья. Большого, теплого и долгого. Аньеза хотела, чтобы ее дочь никогда не знала тех страданий, которые испытала она сама, ей не хотелось, чтобы ее дочка чувствовала себя в чем-то виноватой, какой-то неподходящей. Однако когда появился мистер Гилберт, Аньеза не смогла и руки поднять, чтобы остановить это общение. С той минуты, как Мадаленна примчалась к ней в зимний сад с горящими глазами, рассказывая, что ее задел за живое один человек, Аньеза поняла, что это знакомство просто так не пройдет. Она наблюдала, порой с улыбкой, порой с досадой, за тем, как Мадаленна сердилась на своего преподавателя, как подавала ему недостойные эссе, как дискутировала с ним на всевозможные темы, но она пропустила тот момент, когда глаза Мадаленны зажглись знакомым огнем, отчего ее девочка стала еще счастливее. Но с мистером Гилбертом счастья не было бы, это Аньеза знала точно.

Эйдин Гилберт был женатым человеком, и его семье писали даже в газетах, он был примером супружеской верности за двоих — его жена Линда часто попадала на страницы светской хроники, и чаще всего без своего мужа. Но какими бы не были отношения мистера Гилберта со своей женой, у него была еще и дочь — симпатичная Джейн. Его дом был полной чашей, и в то же время ему не хватало обычного общения. Он был одинок, Мадаленна была одинока; он искал смысл в жизни, Мадаленна была слишком серьезна для своих двадцати лет, они были бы прекрасной парой, если бы встретились двадцать лет назад, или он хотя бы не был женат. Как бы Аньеза не старалась быть более прогрессивной, она все еще оставалась итальянкой и католичкой, и перспектива для ее дочери встречаться с женатым человеком представлялась для нее ужасной. Но Мадаленна любила, первый раз в своей жизни, и ее с трудом можно было узнать. Внешне она оставалась все такой же, но внутри зажегся то огонь, который бесстрашно отражался в ее глазах. Разумеется, Мадаленна не поступила бы безрассудно, так, как могла предпологать Аньеза. Итальянская кровь слишком долго подавлялась английской чопорностью и размеренностью, но миссис Стоунбрук становилось страшно. Чувства ее дочери напоминали согнутую пружину, и напряжение становилось таким сильным, что в любую минуту пружина могла согнуться напополам в последний раз, а потом отпрыгнуть от стены со страшным грохотом. Потому что сама Аньеза так и поступила бы.