Магнолии были свежи (СИ)

А потом она поняла, что скука вместе со стыдом медленно нагоняли ее. Красивая комната вдруг стала сырой темницей, откуда ход был только до зала или до кухни, улицу Мадаленна видела только через окно, и как бы тоскливо она не смотрела на отца, который каждое утро куда-то выходил, он только грозил шутливо пальцем и настоятельно рекомендовал оставаться дома. Мадаленна глотала все книги, которые находила в библиотеке, рассматривала все картины, выучила, сколько ступеней от парадной лестнице до чердака и наконец определила, чему равен диаметр ее комнаты. Скука таилась в каждом сантиметре ее обоев, в каждой закладке книге, и каждая возможность обрубалась строгим воскликом Аньезы: «Ты никуда не пойдешь, пока не вылечишься!» Мадаленна пыталась объяснить, что ей почти двадцать один, и она сама может вылечить себя, но на это мама сложила руки на груди и посмотрела на нее так грозно, что ее дочь решила за лучшее ретироваться. А потом Мадаленне стало стыдно. В какой-то момент она уловила сходство с вечно больной Хильдой, которая точно так же лежала каждый день в постели, брюзжала на весь мир и постоянно жаловалась то на слабость, то на головную боль. И тогда домашний халат снова сменился на юбку и блузку, и, преодолев небольшой семейный скандал, она обосновалась на кухне. Целая неделя, но сколько в нее всего уместилось.

— Вот ты где! — перед ней хлопнули стопкой тетрадей, и Мадаленна моргнула — около нее стояла Дафни. — Я к тебе ненадолго. Только тетради отдать.

С мороза, румяная, с блестящими глазами, Дафни была настоящей Снежной Королевой с обложки нового журнала «Красивые картинки». По Дафни Мадаленна тоже успела соскучиться, ведь они за все это время даже и не поговорили — голос Мадаленны слишком сильно напоминал голос их трубочиста мистера Сэндуэйя, а он, по слухам, только один день в неделю оставался не в особо приподнятом настроении.

— Откуда ты их взяла? — Мадаленна разложила тетради для эссе по литературе и в стопке увидела свою. — Эффи так в них вцепилась, что я даже не успела их выхватить.

— Я их выкрала. — спокойно ответила Дафни и, сняв берет, взбила волосы. — Тетради нужно передавать только старосте, а не кому-то еще. И не надо так смотреть на меня, в твое отсутствие она совсем потеряла совесть, вела себя так, будто это ее в деканате назначили старостой.

— Дафни, подобные жертвы не останутся без внимания. — серьезно сдвинула брови Мадаленна и придвинула к подруге чашку с горячим шоколадом. — Прошу к пиршественному столу.

— Я бы с радостью, но меня ждет Марк, может быть завтра?

— И вот так дружбу приносят на алтарь великого чувства.

— Не обижайся, пожалуйста!

Она и не думала обижаться. Отношения ее подруги с Марком Дженсоном были удивительно трогательными и чуткими. Он всегда ждал ее после занятий, а если Дафни выходила вместе с Мадаленной, никогда не возражал против ее компании и провожал обоих до их домов. Марк был милым, обходительным, и если бы она все еще общалась с Джоном, то обязательно бы сказала ему, с кого стоит брать пример. Ее подруга быстро обняла ее, и так быстро выскользнула за дверь, что Мадаленна даже не успела ей сказать, как той шло новое синее пальто.

По университету Мадаленна соскучилась не меньше. Она всегда любила это строгое, монастырское здание с серыми стенами и высокими шпилями, протыкающими небо. Небо здесь зимой всегда было серым, а стены университета — бежевыми. Подобные краски при должном настроении могли вогнать в тоску или хотя бы в меланхолию, но в Мадаленне что-то пробуждалось, когда она смотрела на крючковатые деревья, изрезанные инеем, на полукруглые окна, мерцавшие в темноте наступавших сумерек, на каменные галереи, покрытые тонким слоем первого снега. Она скучала по занятиям, по запаху книг в университетской библиотеке, по легкому мандражу перед семинаром и контрольным опросом, а после — по прекрасному чувству победы. И потому, оставив легкую боль в горле, Мадаленна сбежала из дома на лекции, в первый раз опоздав.

Она взяла с полки книгу: «Одиссея капитана Блада» Сабатини и с удовольствием открыла первую страницу. Вообще, это был подарок отцу на Рождество, но у них напополам была страсть к приключенческим романам, да и потом, как она могла подарить ему книгу, не просмотрев тщательно каждую страницу — вдруг буквы были смазаны, или целая глава была выдрана; была необходима тщательная инспекция. Она придвинулась поближе к окну, предвкушая наслаждение от новой истории, и, стараясь его растянуть, она выглянула в окно. Там пошел снег, небо побелело, и едва заметные облака были красными и синими от вывесок. Лондон в рождественское время был прекрасен — повсюду люди появлялись с елями, везде висели красные и золотые ленты, а гимны Синатры и Комо звучали из каждого радиоприемника. Мадаленна даже успела заметить три красных машины с елками наверху. Постепенно книжный магазин погрузился в тишину, ненавязчиво прерываемую тихими разговорами и легким поскрипыванием пластинки в другом углу. В четыре часа дня здесь всегда становилось немноголюдно, толпа исчезала, и оставались только преданные любители книг и чая, неспеша ходившие от полки к полке, и устраивавшиеся за столиками около зеленых портьер. Наступала рождественская тишина — с долгими размышлениями, уютным одиночеством и стремлением к семье.