Магнолии были свежи (СИ)

— Нет, все хорошо, просто немного болит голова.

— Голова? — он вдруг посмотрел на часы и улыбнулся. — Скажите, Мадаленна, куда вы собираетесь после?

— К мистеру Смитону. — она постаралась сосредоточиться на красочной обложке книги. — Он звал меня к себе в гости.

— Отлично! — махнул рукой Эйдин. — Значит, наши пути на этот раз совпали, Филип звал и меня, так что, если вы не против моей компании, мы могли бы пойти вместе.

— Конечно. — кивнула Мадаленна и уже встала за пальто, как мистер Гилберт заговорщически улыбнулся.

— Но сначала небольшое путешествие. Вы когда-нибудь были в Лондоне Диккенса?

— С того момента, как забросила «Оливера Твиста» — нет.

— Тогда я вас удивлю. Поверьте, это будет интересно, заодно и вашу голову вылечим. Пойдемте.

Мистер Гилберт подал ей пальто, открыл дверь, и Мадаленна вышла на морозный воздух. На улице пахло праздником: маслянистый запах еловых иголок смешивася с корицей, снегом и почему-то резиной от колес автомобилей. К трем часам почти уже стемнело, и все люди казались удивительными тенями, появляющимися на свете витрин и исчезающих в сумраке переулков. Она сама не заметила, как ее увесистая сумка вдруг оказалась на плече Эйдина, и ей не оставалось ничего другого, как просто идти по накатанному снегу и рассматривать проволочных ангелов с трубами на каждом фонаре. Они молчали, но тишина была приятной, она исчезала в общем гомоне, шуме клаксонов автомобилей и веселыми рождественскими песнями, раздававшимися из каждого угла. Иногда толпа разлучала их, и Мадаленна переводила дыхание, глядя на себя в кривое отражение стекол — белое пальто, белый берет, белые брюк и белые рукавицы; она напоминала снежный комок, и ей было приятно чувствовать себя румяной, свежей и красивой. Мистер Гилберт оказывался по другую сторону, и когда в потоке людей он терял ее, Мадаленна, не скрывая, рассматривала его со стороны. Он был красив, но той красотой, которая приобреталась за счет опыта, за счет прожитых лет, за счет потраченных иллюзий этого мира. Его улыбка всегда была немного ироничной, будто он подсмеивался над всеми, и, главынм образом, над собой, его глаза смотрели всегда лукаво, и посторонним трудно было понять, говорит ли он правду, его обаяние было неразборчивым, будто скука одолевала его с каждым собеседником, чтобы он делил его на важного и обычного. Таким мистер Гилберт был в своем привычном кругу, и совсем другим — на своей родной кафедре, и за это Мадаленна любила его еще больше.

— Вы потерялись. — рядом с ней раздался веселый голос. — Или это я плохо вас искал?

— Я думала. — задумчиво глядя на окна произнесла она. — Я думала об одной вещи, и никак не могла понять — глупая она или очень важная.

— Я заинтригован.

Они снова пошли, но на этот раз медленнее. Вся толпа куда-то испарилась, и на улице остались одни туристы, а их гомон был менее отвлекающим.

— Понимаете, когда я смотрю на освещенные окна, мне трудно представить, что за ними есть настоящие люди. Те, которые живут такой же жизнью, что и я, что они точно так же смотрят на себя в зеркало и чувствуют себя собой, а во всех остальных они видят просто прохожих. Мне трудно поверить, что и у них есть своя собственная история, и что они не… — Мадаленна замялась, когда заметила, что ее спутник с интересом прислушивался к ней. — Не персонажи в моей жизни.

— Это проблема чувства уникальности. — протаптывая свежий сугроб, проговорил мистер Гилберт. — Мы думаем, что наш мир существует исключительно для нас, а все другие — это только декорации.

— Я так не думала.

— Вы — нет. — улыбнулся он, подавая ей руку. — Зато я был в этом уверен. Я удивлен, что вы задумались об этом, обычно мы на это не обращаем внимания, а просто… — он задумался и пожал плечами. — Живем.

— Я задумываюсь об этом только тогда, когда вижу эти окна.

Они остановились около кирпичного дома и посмотрели на верхние окна. Внутри стояла огромная ель, вся увешанная игрушками: солдатики, мятные леденцы, паровозы и щелкунчики, все было таким ярким, как на картинке. Около елки стояла еще молодая женщина и развешивала гирлянды, около нее бегала маленькая девочка, и отблески свечей сияли на ее платье. А потом к ним присоединился мужчина в темном пиджаке. Они все были радостными, как на рекламном проспекте. Разве могла настоящая жизнь быть настолько счастливой?

— Прелесть жизни в том, что мы сами можем выбрать свой путь. — услышала Мадаленна его голос, и дурацкие слова сорвались с языка быстрее, чем она осеклась.

— Только не со мной. Мама говорит, что дочерям Медичи не везет в любви.

— Все это глупости. — она услышала его шепот так неожиданно, что вздрогнула. — И родовые предрассудки. Только безответственные люди готовы спихнуть все свои неудачи на судьбу. А разве вы безответственная?

— Нет. — отрезала Мадаленна; она наконец пришла в себя.

— Вот и докажите мне. Через десять лет, я уверяю вас, вы будете счастливы в браке, да и вообще, — он посмотрел по сторонам, и она заметила знакомую усмешку. — Кто сказал, что ваше счастье исключительно в любви? Может быть, вы сами определите себе дорогу? Вдруг вы станете научным работником?

— Это вы так ненавязчиво советуете мне идти в магистратуру?

— Вы читаете мои мысли. Зайдите со мной в эту лавку, буквально на секунду.

Мистер Гилберт потянул ее за собой, и через секунду они оказались в живописном переулке, где все дома были прижаты друг к другу, над каждой крышей вертелся флюгер, а дорожки были вымощены скользкой брусчаткой. Туристов здесь оказалось еще больше, чем на главной улице, и Мадаленна заслышала сдавленное ворчание. Быстро взяв ее за руку, он прошел сквозь толпу, и они оказались в небольшом магазине. На узких подоконниках были расставлены небольшие глиняные горшочки, по стенным полкам были раскиданы раритетные журналы, а под стеклянным куполом Мадаленна увидела настоящую сирень. Это была лавка волшебника, не иначе, и она только успевала оборачиваться вокруг себя и пораженно бормотать себе что-то неопределенное под нос.