Магнолии были свежи (СИ)

— Ну как?

— Ужасно. — выдохнула она и искоса взглянула на пустую рюмку. — Можно еще?

— Нет. — отрезал мистер Смитон. — Я тебя лечу, а не приучаю к вредным привычкам. Сейчас тебе станет теплее, но когда выйдешь на улицу, обязательно закутайся, хорошо?

Мадаленна кивнула. Весь мир для нее стал неровным после слов мистера Смитона, к тому же она с опаской прислушивалась к себе — не появится ли опасное головокружение и тошнота, как обычно бывало при опьянении. Однако голова, к счастью, была свежей, и предметы не раздваивались и не затевали веселый хоровод. Дышать стало легче, но снова взглянуть на бутылку она не могла.

— А я… Я не привяжусь к этому?

— Нет. — усмехнулся садовник. — Будь спокойна, моя дорогая.

С верхнего этажа раздались шаги, и Мадаленна услышала, как мистер Гилберт что-то весело насвистывал. Она вытерла остатки слез и развернула клубничный леденец. Ей нужно было чем-то занять себя, но не смотреть на Эйдина, ей казалось, что он все поймет без слов, и это начало пугать ее. Мадаленна взяла в руки чайник и принялась судорожно искать кухню.

— Где у вас плита, мистер Смитон?

— Право по коридору, ты сразу там увидишь дверь.

— Все, дверка прикручена, можешь не волноваться! — громко сказал Эйдин, входя в комнату. — Что-нибудь еще?

— Я бы и рад, но моя совесть мне не позволит. — улыбнулся садовник.

— У тебя есть совесть? — заломил бровь мистер Гилберт. — Это новость. Мадаленна… Мисс Стоунбрук, вы уже уходите? — он оказался около нее, и она присмотрелась к рисунку на обоях.

— Нет, я пойду чай поставлю. — она махнула чайником и выбежала в коридор.

И обязательно бы пошла на кухню, но ноги ее приклеялись к полу, и, отойдя на безопасное расстояние, она прислушалась к разговору. Подслушивать было нехорошо, но она махнула рукой на голос совести, включила на кухне воду и постаралась не наступать на скрипучие половицы. Сначала они говорили об университете, о работе, о цветах, и совесть было начала пробуждаться, но вдруг повисла пауза, и мистер Смитон проговорил:

— Мне кажется, она стала слишком взрослой.

— Мисс Стоунбрук? — голос мистера Гилберта стал глуше, будто он ушел вглубь комнаты. — Да, мисс Стоунбрук очень самостоятельна.

— Полагаю, она всегда такой была. Странно, но за это ей стоит благодарить Хильду.

— Не думаю, что такое достойно благодарности.

— Все в жизни достойно благодарности. Знаешь эту банальность, — кресло скрипнуло. — «Я говорю своим врагам спасибо, что таким я стал.»? Хотя я иногда и думаю, что было бы, если бы Эдмунд не сгорел тогда. Наверное, даже он не смог бы перевесить всю желчь своей дорогой жены.

— Мадаленна говорила, что ты ей очень сильно помог.

— Помог? — кресло снова скрипнуло. — Странно называть это помощью. Просто мы оба оказались в нужное время и в нужном месте. У нас с Грейс никогда не было детей, и когда я увидел эту сердитую златовласку, которая ковыляла с дедушкой за руку… — он помолчал, и Мадаленна быстро вытерла наступающие слезы. — Она его очень любила. Очень. Его уход стал для нее большим ударом, слишком тяжелым для ребенка. Мало у кого были такие отношения, как у этих двоих. Видел бы ты, как он учил ее кататься на велосипеде. — мистер Смитон рассмеялся. — Она все никак не могла удержаться на двухколесном, и он один раз специально спрятался за одним домом вместе со мной, чтобы она проехала круг сама. О, как Мадаленна тогда ругалась, половина на итальянском, половина на английском. А теперь эта девочка выросла. — выдохнул он, и в сердце у Мадаленны что-то кольнуло. — И поддержка ей скоро станет не нужна.

— Не смей. — запальчиво произнес Эйдин. — Ты видел, что с ней было, когда ты просто не подошел к двери? Она держится за тебя, ты нужен ей. Ты не имеешь права бросать ее одну. Не смей даже думать…

— Она уже давно держится за себя, просто не понимает этого. А в крайнем случае у нее есть ты.

— У меня нет никакого права на это.

— У тебя его больше, чем у кого-либо. — отрезал Филип. — Ты знаешь, Эйдин, я много думал о смерти.

— Хорошие думы.

— Не прерывай меня. Так вот, я думал и пришел к такому выводу, что после отмирания одного, неизбежно рождается другое. А в нашей жизни отмирает все: само наше существование, друзья, старые привычки, хобби, семья.

Мадаленна ухватилась за косяк и постаралась раздышаться. Когда мистер Смитон заговорил о смерти один раз, она постаралась не придавать его словам значения — все в его возрасте об этом задумывались рано или поздно, но в который раз он заговаривал о своем уходе, и слова его падали так спокойно, так выдержанно, будто он давно думал об этом, что ей становилось плохо. Она не могла потерять мистера Смитона потому, что он был всегда, не было момента, когда она бы вспомнила себя, и около нее не появился добрый садовник.

— Если ты будешь продолжать думать об этом, я отведу тебя к психиатру.

— Спасибо, я польщен твоей заботой. Но я ведь говорю о смерти как о фигуральном значении. Это как прощание. Нам всем приходится с чем-то прощаться, и, порой, мы можем это сделать это добровольно, если понимаем, что больше не чувствуем себя счастливыми рядом… Например, рядом с теми, с кем прожил большую часть своей жизни.

— Но нам надо думать не только о себе. — медленно проговорил Эйдин. — Мы должны понимать, какую боль доставим своим близким таким решением.