Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
— Повремени.
— Не, нельзя, избалуюсь. Вот брат мой, он пил страшно до армии, вся деревня говорила. Как пришел — ни капли, словно и не пил вовсе, уважение к жене, понимаешь… Будешь еще?
— Нет, спасибо.
— А я допью уж. Пошел, спокойной ночи… Ну ты даешь, Никита, читать собрался!..
— И тебе спокойной, Юрок!..
04.04.81.
Утро.
Выписываю из Шкловского.
Про казаков.
«Он одновременно искал решения судьбы Оленина и своей».
«Лев Николаевич хотел изменить жизнь, не изменяя мира, а изменяя только себя. Он решил изменить уклад мира, не переделывая жизни».
Мураш бежит по столу, пытаюсь не прихлопнуть, но задержать его, чтоб разглядеть! Он, увертываясь от бумажки, развивает неимоверную скорость, рука закрутилась в погоне за ним. Ушел… Нет, вот бежит по штанине — паровозик. Подставил ладошку, семенит по ладошке моей, поднес к глазам, разглядел наконец. Вот он каков: две черные продолговатые икринки соединены тонким перешейком, усики имеются и чуть ли не восемь рыжеватых лапок — могучий зверь муравей! Сбежал опять на парту. Моя большая, как площадь, ладонь не успевает поймать его. Он обегает ее за пару секунд — это все равно что я обежал бы за пару секунд плац или футбольное поле. Муравей без муравейника… Чем он живет? Как он живет? Зачем он живет?..
«Он вспомнил слова Герцена: „Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя, вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества“».
Совсем раннее утро, матовое небо, ровно освещаемое слепящим мутным солнцем. Большая лужа у клуба сверкает подмороженным за ночь холодцом. Гладкую ее поверхность порушил сейчас своим черным громадным ленивым колесом хмурый грузовик, настороженно внимающий своему водителю. Проехал, и опять тихо… Опять слышу свое дыхание и то, как ручка царапает бумагу. С утра я ускользнул от батареи и объекта сюда, в клуб. На башне никого. Запаздывает…
Между рамами слабо психует одна-единственная муха, тонкий луч, ударяясь в ее прозрачные паутиновые крылышки, разливается радугой… Замерла. Разглядываю. Отвратительная луковица головки с наушничками, потирает черные тонкие с мохнатенькими мускулами лапки. Мгновенно, словно вспомнив о смерти, резко и легко сорвалась и опять бьется, бьется, бьется в стекло. Быть может, она бы давно сдалась, кабы не мертвые, разбросанные в пыли подоконника, чернопузые ее сородичи.
Не, не могу! Выпущу!..
Просунул листок. Заметила, уцепилась за него, осторожно вынул на воздух. Лети, МУХА!
Меня кто бы так: «Лити-и-и, Китуся!»
— Здравствуй, Китуся!
— Привет.
— Дракончикище, ну что ж ты запаздываешь! Я тут без тебя муху спас, зачем ты меня вызвал?..
«„…так же и я“ — быть может, эта мысль и штурмовала ее малюсенькое сердце, сотрясая его и пробуждая силы для борьбы за жизнь…»
Утро. Продолжение.
«Жизнь надо переделать…», — предлагал Толстой.
«Когда просунешь рассученную нитку в игольные уши, то чем больше тянешь, тем меньше проходит нитка. Чтобы протянуть ее, нужно выдернуть нитку и, вновь ссучивши, продеть ее».
«Более широкой темой Толстого, новой ступенью его гениальности явилось раскрытие противоречия общества не только с художником, но и с самой человечностью».
Из письма Толстого Б. Н. Чичерину 1860 г.: «Я знаю, что человек (т. е. существо, которое живет свободно) в каждой вещи, в каждой мысли видит свое особенное, никем не виденное, и это только одно может привязать его до самопожертвования к делу».
Прикурил и чуть не обжег пальцы. Залюбовался, дав спичке догореть, обуглиться до конца чудесным маленьким дрожащим рыжим пламенем…
Вокруг столько прекрасного, волнующего душу мою!
Все-таки знаю: что бы ни случилось со мной, ежели с ума не сойду и не закрепощу совесть преступлением, где бы ни был, жизнь будет дарить эти мгновения чистого счастья! Я не рядом с ним, я и есть этот мир, и он есть я…
Туча наползла на солнце, отраженное в луже, оно кажется луной. Утро… А в луже лунная чудная трепещущая ночь.
Спичку смахнул с подоконника на лестничный желтый пол, стеклянно звякнула, но не сломалась — значит, еще жива. Днем она рассыплется под чьей-то спешащей подошвой, и это будет ее смертью, я уже забуду, а никто, кроме меня, во всей вселенной никогда не узнает об этом.
Почему-то эта спичка напоминает мне судьбу человека одного дела, одной идеи, пусть даже подвига: чиркнули — он загорелся, сгорел, его отбросили, забыли. Бессмысленно? Да, коли он прогорел впустую…