Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
— Ну ты даешь!
— Давай-давай!
01.04.81.
Апрель уж…
Ан нет, не сдается жилистая — грозит пальцем морщинистым, трясет упрямо лысеющей головой, сыпет снежную перхоть на подметенный с вечера асфальт. Утром дева придет, погонит старую в леса умирать, а ночью та опять вылезет каверзничать, пальцем грозить да перхоть стряхивать…
03.04.81.
Утро.
Выписки из книги В. Шкловского «Толстой»: «Толстой говорил, что ему не везет во всех делах, что, очевидно, существует какой-то бесенок, который ему непрерывно досаждает и разрушает все его предприятия». 1852–53 гг. — Тифлис.
У клуба из подтаявшего бледно-серого льда образовалась широкая неровная лужа, полощется в ней и слепит глаза солнечный диск. Сижу в лестничном пролете, и солнце греет бок и щеку; между еще заклеенными рамами зудит озабоченная поисками свободы муха — родная душа.
Я щелкнул заржавелым измазанным в белой запылившейся краске шпингалетом, с хрустом открыл на себя раму. Муха растаяла в лестничной тени, я ободрал бумагу на фортке и распахнул ее.
Весна!
Сколько пыли!
Солнце стирает с пыли тень!
Черная посверкивающая талыми капельками земля кажется с высоты бархатной, хочется гладить ладонями ее влажную мягкость.
«Лев Николаевич умел замораживать свои чувства, чтобы увидать, поэтому умел раскаиваться. Он знал о каждом человеке, а значит и о самом себе то, что мы о себе знать избегаем».
Офицер перебежками брезгливо преодолевает лужу, стараясь ступать на выступающие десна колеи, а детишки — их двое, оба толстые, в расстегнутых курточках — смачно шлепают, топают, вбирая в себя и вязкость дна, и расходящиеся по черной сверкающей воде круги, и глубину синего перевернутого неба, от которого даже, когда смотришь на него в лужу, кружится голова.
Дракончик опять мотает-болтает лапами на крыше башни, лыбится и щурится от солнца. В лапах у него кусок белого хлеба с сыром и яблоко. Он не спеша уплетает… Вот протянул мне:
— Хочешь?
— Дава-а-ай!
Огрызок и недоеденный бутерброд поплыли ко мне.
Вкусно, но мало.
По книге ползает юркое пятнышко. Это тень мухи. Ищу муху. А! — вот они бегают по стеклу, что они ищут? Срываясь, начинают раздражаться, биться головой, всем телом. Видимый, но почему-то не пускающий в себя мир.
О-ёй! А подоконник-то между рамами весь усыпан мертвыми мухами…
Одна раненая, лапки потирая (с ума сошла), ковыляет между ними, а живые, еще (пока) живые, всё бьются, бьются в стекло, не зная, что фортка уже распахнута и осталось только понять это…
— Ну-у, чуть ровнее! Ну-у!
Нет… Рано еще, не все перемерли.
03.04.81.
Вечер.
«Боль одинокого наслаждения», — Толстой в письме к Боткину из Швейцарии…
Снег остался кой-где на асфальте, подтаявший, засахарившийся. Густая в синем сумраке сетка деревьев чуть рябила, робко перекликаясь с быстро скользящими по темному небу серыми завитушными и маленькими облаками.
Стремительно наступала ночь. В жаркой глупой сутолоке казармы нет места тихому любовному наблюдению за сменой времен дня.
Выбираюсь на крыльцо, спиной прислоняюсь к деревянному, еще теплому, столбу, курю, задумчиво выпуская дым, наслаждаюсь ясным, нежным, полным давно не слышимых запахов весенним ветерком. Как бы все углубляется и расширяется вокруг и внутри меня. Возникают давние, совсем неожиданные, удивляющие своей жизненностью, казалось бы, мелкие, но трогающие за душу — аж слезы на глаза — воспоминания. «Слезы на глаза» — фраза глупая, заезженная — это значит, что я разнюнился… Вот ведь все-таки запомнилось… почему именно это? А потом все запутывается, перерывается и рассеивается. И уж нет ни облаков, ни сини — просто тьма и тьма… и лампочки, понатыканные вокруг, да подвластные их желтоватому свету кусочки молчаливой реальности. И сразу становится зябко, а сигарета обессмысливается. Отбрасываешь ее и со вздохом ныряешь обратно в казарму. А там, в казарме, нестерпимо скучно и душно и опять хочется наружу!
Юрок Афонов:
— О! Никита, знаешь, когда я родился? Третьего апреля — на болоте! Вода такая была, много воды уже талой. Мамку везли, не довезли…
— Постой-постой, Юрок! Так у тебя ж сегодня день рождения!
— Ну да, а ты че, не знал?
— Милый ты мой, поздравляю ж тебя!
— Пей-пей…
— Хватит, все, я воды только что напился.
— Пей, я говорю.
— Хватит-хватит.
— Мы обычно после баньки как придем домой, собираются все мужики, все родные — закусон. Слушай, вот как ты считаешь — жениться мне сразу после армии?