Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
О! Необоримая тайная страсть к чужой жизни, всегдашнее мое грешное любопытство! Я нагнулся и подобрал письмо…
Ночь. Прапорщик Сигбатулин, плотно скроенный мужик — татарин, с рано постаревшим лицом.
— Все вот эти недостатки, они дополнительно нервируют людей.
— Да-а, а главное, бессмысленно нервируют… Повесь тут другое что-нибудь, никто даже не заметит (это о ленкомнате).
— Да-а, а почему? Что к прямой не относится. Ну вот Трухина фотка здесь висит — «Умелое руководство и требование к подчиненным». Вот написано. Давай теперь разберемся, кто у него подчиненные — Халилов, Титов, этот вот начальник отдела выводил его перед строем. Вот суть дела разбери. Титов, ну че он из себя представляет?! Второй — Халилов, че он из себя представляет? Ну и сам Трухин, че он из себя представляет? Вот хотя бы об этом подумали, прежде чем сюда приклеить. Пропаганда худших как лучших, иногда я смотрю вот на это, просто я не могу вот смотреть равнодушно на это все! Задницы пригревать любят, нах. Мы же тут в армии обуваем, а все искаженное боком нам выходит, это ж у нас не профессора. Здесь требуется че?! Научить его военному делу, и чтоб высокое сознание у него было, а какое тут высокое сознание, когда вот такого приклеили. А хотя оно во вред идет, об этом уж никто слова не скажет, а если б приходящий все досконально проверял, журнальчик сличил, то это… И не было б такой лжи, это я тебе сто процентов говорю. Даже к чему приведет все это, пока моему уму далеко еще добраться до этого. Ничего хорошего не сулит. Вот сколько я прослужил? По возможности все честно отдавал, что есть, но это… оно не ценится никогда тут.
Грязный небритый снег… Точно — со щетиной. Комья — бледные небритые морды.
В лужах дрожат взъерошенные лампочки (желтые иголки).
Капелька посверкивает обманчивой звездой на ветке, или это звезда — капелькой.
Черное непроглядное небо.
Лакированный ручеек.
Блестящее мокрое тело березы.
Вокруг, пришлепывая, каплет. Стрекот в ушах, словно жарится картошка на громадной чугунной сковородке. Точно! И спокойные, прямые, чуть качающиеся тени веток, серые на мокром черном асфальте…
Мокрый асфальт на дороге перед казармой от света, падающего из окна, чуть желтоватого, поблескивает конфетным золотцем.
Дорога в лужах — разбитое зеркало.
Иду, шаркаю подошвами по асфальту, словно песком по стеклу.
Сильный порыв ветра обдает мелким противным дождем и шумом веток. Отчетливы ночные звуки, каждый отделен, выделен, каждый словно осознает свою значительность и незаменимость. Что звуки!? Всё! — каждая капелька, мошка, лампочка — удельные князьки.
А теперь возлежу в ленкомнате на двух стульях. На одном лежу сам, на другой ноги положил, спиной прижался к батарее, тепло разливается.
Вскроем конверт…
28.03.81.
Когда я пришел в отдел, обратил внимание на шапки «черпаков-дедов», т. е. тех, кто уже прожил здесь одну зиму, они (шапки) ужавшиеся, выцветшие, потертые, с оборванными в основном завязками и гнутыми нечищеными кокардами, подкладка натерта до блеска жирными, редко промываемыми волосами. Высший форс — носить их, небрежно сдвинув на затылок, открывая всему миру чубатый лоб и прилизанное темечко. Шапка у меня уже давно такая же, но из-за… (Отдел, тревога!.. Что такое?!) Уже я сам бегаю, кричу: «Отдел, тревога!»
— А что случилось, товарищ капитан?
— Быков пропал.
— Как пропал, он же в кино?
— Как в кино?
— Точно в кино!
— Ну-ка вынесите-ка его оттуда, подлеца!
Итак, о чем я? А! В общем, и сам я матерею здесь, сама собой как-то тянется рука сбить шапчонку на затылок, крючок расстегнуть, ремень ослабить, руки в карманы — бурый воин Китуся!
Мы на плацу. Вечерняя поверка.
— Обрати внимание, небо темное стало, и звезды были больше, расплывчатее и мерцали чуть запотевшие, матовые, оно, небо, как голова к нам клонилось, близорукое, разглядывало. Как врубили прожектор — они сжались, побелели и выпустили иглы, а небо поднялось, словно натянулось.
Люблю близкие, спокойные, большие, мерцающие добрые звезды — колышущиеся. Всю ночь глазеть на них…
Морозная ночь рассыпала под ноги свежий хрустящий ледок, захолодила черную прозрачность в небе. Хрустальная взъерошенность (или наоборот) звезд — звенят: «Дон-н-н, дон-н-н, дон-н-н…» Просторно. Вечность — простор, все умещается в ней, и всему есть дорога и смысл… И дороги все наши, и смыслы все наши, как эти звезды, мерцают в ней, именно мерцают.