Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше

— Где ж найдешь место от общества, дорогой?

— Никит, а где его можно найти, это место?

— Внутри.

Щас дело даже не в разговоре. Пьяный Адилов добр и склонен к философствованию. Не успеваю додумать, верней, довыразить эту мысль, в умывальню заходит в шинели сержант Кот — дежурный:

— Серег, ты бы уложил Хошимова… (Рыжий каптер.)

— А где он?

— Да вон, в сортире уснул.

— Да ты что?! Мы даже не заметили, скажи, Никит!

И уже собрался было Серега тащить Хошимова в кровать (бледный бедный, перепивший рыжик), как ворвался в умывальню капитан Власов:

— Ты что?! (На меня.) Что дня не хватило писать? (Голосом берет.) А ну спать!

Адилов с ношей затаился в сортире…

Власов заглянул туда и…

Сейчас лежу в кровати, пишу при синем ночнике, в гулком коридоре — бас Власова:

— Живот у него болит! Я тебе покажу «живот болит», а ну марш спать! Шайка алкоголиков!

Вот уж все успокоилось, слышно только, как двигает музыкант-дневальный Гусейн таз с мыльной водой и разбрызгивает из него воду щеткой на плитку, вот уж и таз затих, мерное шуршание тряпки и дыхание спящих солдатиков. Так что ж я хотел написать-то об Адилове? Его пьяная темпераментная разговорчивость? Нет. Как подчас трудно бывает прорваться к выражению через слово уже осознаваемого! Успел бы я записать разговор весь наш, все б стало ясно! Он был в том состоянии, когда хочется мудро и проницательно судить обо всем, как бы подводить итог подмеченному за долгое время, открывать тайную сущность людей и событий, исповедоваться и предрекать. И все это вялым, пьяным языком, но с важностью и таинственностью. Интересно, что приход Власова мгновенно сбил с него это настроение — мудрого вождя, и остался бедовый солдатик Серега Адилов, немного растерявшийся и пьяный, но не оставивший рыжего друга в беде.

Впрочем, пора спать! Смешно. Просторна вечность…