Избранные труды по русской литературе и филологии

Если в СГ говорилось, что молодой Толстой «ни о каком социализме еще не думал» и о книгах Фурье, Прудона, Оуэна, Луи Блана «тогда и не слыхал» (14), а в 50‐х гг. он «наслышан о теориях западных социалистов» (ПГ, 273), то в ГНМ (244–250) была сделана попытка приурочить соприкосновение с ними именно к 40‐м гг. Трудность заключалась в том, что предполагаемые связи были опосредствованными и не давали возможности идти дальше утверждений типа: «Хотя Толстой стоял тогда <студентом Казанского университета> в стороне от такого рода интересов и увлечений, но это не значит, что он был вовсе изолирован от них» (ГНМ, 207). Поэтому Эйхенбаум предпочитает опираться на мысль самого Толстого, согласно которой «всякий мыслитель выражает только то, что сознано его эпохой», а сознание эпохи имманентно «присуще живущему поколению». В ПГ в общем смысле говорилось, что это утверждение «может служить эпиграфом ко всей книге» (235), – в ГНМ оно получает специальное применение и является для биографа основанием, чтобы заключить: «Дело не в том, читал ли Толстой в эти годы сочинения утопистов и какие именно; он был человеком своего времени – и этого достаточно» (247, ср. 249 и 220). Соответственно появляется и еще одно важное отличие от ПГ–ШГ в характеристике молодого Толстого. Там акцентировалась его, «архаиста» и «автодидакта», чуждость интеллигенции 40‐х гг. – здесь социалистическая тема потребовала иного: «<…> Толстой, при всем своеобразии своего умственного развития, своих традиций, навыков и положения, – все же человек, прошедший идейную школу 40‐х годов и впитавший „дух“ этого времени <…>» (ГНМ, 252). Ясно, что в данном случае посылка традиционного культурно-исторического литературоведения понимается сквозь призму ленинского тезиса, цитированного в статье 1945 г.: «И если перед нами действительно великий художник, то некоторые хотя бы из существенных сторон революции он должен был отразить в своих произведениях» (ОПр, 62–63)[656].

Между тем концептуальные установки осуществлялись в ГНМ достаточно умеренно (надо думать, более умеренно, чем в устных версиях), и, как и в СГ, автор, в общем, остается верен тому типу изложения, который сложился в ПГ. Там, где материал особенно «удобен», – и, вероятно, именно поэтому – он воздерживается от концептуальных акцентов. Так, приведя запись Толстого (1857): «Социализм ясен, логичен и кажется невозможен, как казались пары. Надо прибавить силы, встретив препятствие, а не идти назад», – Эйхенбаум характеризует ее всего лишь словами «симптоматична и не случайна» (290–291) – и здесь же разворачивает материал таким образом, чтобы продемонстрировать всю сложность ситуации: Толстой и Герцен симпатизируют друг другу, но Тургенев предупреждает последнего, что Толстой «NВ далеко не красный»; одни современники считают, что Толстой «сделается вторым изданием Искандера», другие ждут доказательств того, что он «ему не сочувствует». При повторном обращении к той же цитате о социализме (332) она опять-таки не педалирована, но вдвинута в ряд прочих высказываний, «показывающих напряженность социальных и политических беспокойств Толстого».