Избранные труды по русской литературе и филологии

Летом 1948 г. была написана статья «Наследие Белинского и Лев Толстой (1857–1858)», предназначавшаяся для 56-го тома «Литературного наследства» (и туда не допущенная в порядке борьбы с «космополитами»; опубл. посмертно). Это лучшая из послевоенных работ Эйхенбаума, написанная удивительно свежо для той, казалось бы, полностью несовместимой с жизнью науки ждановской атмосферы, в которой задыхался автор. Идеологически априорное предпочтение т. н. революционных демократов либералам, Чернышевского – Анненкову, Боткину, Дружинину лишь иногда мешает здесь той сложной картине, которую создает Эйхенбаум, вскрывая неявную динамику материала, в особенности что касается отношений Тургенева и Толстого, «идеологической „школы“» (ОПр, 160), приобщавшей последнего к умственной культуре минувшего «замечательного десятилетия». Столь же скромное значение относительно этой сложности имеет появляющаяся к концу работы другая презумпция: зрелый Толстой – «идеолог патриархального крестьянства» (там же) – ленинская, в отличие от предыдущей презумпции, сформированной старой интеллигентской традицией. Ссылки на Ленина нет, как и в тех случаях (также в последней главе), где фигурируют «этапы освободительного движения» (ОПр, 161, 165), – видимо, автор счел, что в работе на частную тему такие поминания, не относящиеся к основному сюжету, – всуе. При этом он снова подчеркивает родство будущего «идеолога патриархального крестьянства» с эпохой декабризма, «где лежат исторические корни его моральных исканий, его социального самосознания».

Социалистическая тема затронута дважды (ОПр, 127, 144) – оба эпизода есть и в ГНМ (290–291, 334). Первый – высказывание Толстого о ясности и логичности социализма (цит. выше) – предварен в статье другой его важной записью, от 17 октября 1856 г. Она бросает свет и на всю предысторию русского радикализма, и – под нашим углом зрения – на «литературоведческое мировоззрение» исследователя, на те опоры в историко-литературном материале, которые поддерживали интериоризацию в ее непосредственно профессиональном аспекте: «Видел во сне, что я открыл, что мнение Белинского заключалось, главное, в том, что социальные мысли справедливы только тогда, когда их пусируют до конца» (ОПр, 127). Достаточно уверенно можно сказать, что Эйхенбаум видел здесь образ той максималистской традиции, которая служила основой для духовной легитимации большевизма в его глазах и к которой он прямо апеллировал 12 лет назад в газетной статье о конституции 1936 г. (см. в гл. 1). Но и фраза, комментирующая толстовскую: «Это значит, что социальные идеи и идеалы нельзя строить на компромиссах», – тоже весьма показательна, хотя и производит впечатление лишь советской скороговорки. Она, с одной стороны, адекватна толстовской бескомпромиссности, с другой – точно следует бескомпромиссности ленинско-сталинской. Во многом благодаря подобным «совпадениям» (на другом материале мы предлагали говорить об «идеологической омонимии»[658]) создавалась культурно-историческая генеалогия революции и большевистского государства.