«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Когда я узнала (а в тюрьме быстро все узнаешь), что сестру мою перевели из одиночки в общую камеру в тот же корпус, где сидела и я, только ниже галереей, то, пользуясь опять же советом опытных товарок, проделала следующий трюк: когда нас вели на прогулку, я пошла в самом хвосте колонны; дойдя до следующей галереи, я слегка замешкалась, нагнулась завязать шнурки своих полуботинок, отстала. Это прошло незамеченным. На галерее дежурила благосклонная ко мне особа (все это было заранее подготовлено), она быстро прикрыла меня собой и подвела к камере, где сидела сестра. Та быстро подошла к закрытой решетчатой двери камеры, и мы поцеловались через промежутки прутьев и успели сказать что-то ободряющее и ласковое друг другу. Затем я, как вихрь, бросилась обратно догонять свою колонну и вместе с ней вышла на прогулочный двор. Так наш конвой ничего и не заметил.

Пищу нам приносили обычно уголовные (разумеется, под конвоем), которые часто передавали нам незаметно записки от друзей и родных, сидящих тут же в тюрьме. Так, однажды я получила привет от моего старого приятеля студенческих времен Н. П. Анциферова, сидевшего в это время здесь же. Правда, привет мне передали устно наши же женщины, ходившие в баню, а мужская и женская баня были смежные, и переговоры велись через стенку.

Вспоминается мне еще несколько колоритных фигур. Так однажды привели к нам в камеру из одиночки высокую, худую, смуглую, уже не молодую женщину в черном костюме, белая шелковая подкладка которого висела клочьями. Эта была бывшая фрейлина двора, некая Бузни — дочь богатого бессарабского помещика, кончившая в свое время училище правоведения. Византинистка по специальности (после революции она работала в Академии наук), монархистка по убеждениям. При аресте обнаружены были ее дневники, где она откровенно высказывала свои взгляды на политику и происходящие события. Бузни отстаивала свои взгляды, но говорила, что последний крупный монарх, которого она уважала, это Николай I, а о последующих отзывалась с презрением. Именно это, как она утверждала, послужило поводом к ее добрым отношениям со следователем, ведшим ее дело, и даже к позднейшему ее освобождению. Злые языки, однако, утверждали, что освободили ее под условием стать сексотом, то есть секретным сотрудником ГПУ. Когда мы спрашивали ее, как она довела шелковую подкладку костюма до такого состояния, она спокойно ответила: «Надо же было чем-то подтираться, а бумагой я не привыкла». У нас в камере было постановлено умываться всем до пояса под краном, чтобы не разводить грязи и насекомых, но Бузни отказывалась мыться, говоря, что привыкла умываться теплой водой. Ее мыли насильно. По вечерам она долго не ложилась спать и стояла у окна в одной рубашке, скрестив на груди руки. За это ее прозвали «Наполеон без панталон». Она была безусловно умна и хорошо эрудированна.