«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Прибыли мы в Свердловск к вечеру. Пришли в тюрьму, когда уже стемнело, долго стояли и ждали, когда проверят списки и покончат с какими-то формальностями. Тотчас разнеслись слухи, что мы попали в карантин — в тюрьме не то брюшной тиф, не то сыпной — и нам придется просидеть месяц в пересылке. Радости было мало.

Когда нас наконец впустили в какую-то огромную камеру, полную до отказа народу, первое мое потрясение — милая Арцвик, бросившаяся нам навстречу. Ее привезли предыдущим этапом. Лицо у нее было бледное, немного опухшее, платье мятое, а в перепутанных локонах торчали соломинки; очевидно, она лежала на соломеннике, откуда вылезала солома. «Малютка! — так она меня величала. — Поглядите, во что я превратилась! Я ехала с уголовниками, с ужасными людьми, до сих пор не могу опомниться». Она и плакала, и смеялась одновременно, как обиженный ребенок.

Совсем не помню, как мы устроились в камере. Днем обнаружили там много раскулаченных крестьянок, ехавших в Сибирь этапом с детьми, — они не имели средств ехать на свой счет. Длительное сидение в «пересылках», соседство с уголовными, ужасный воздух пагубно отзывались на здоровье детей и на их моральном состоянии. Погибали они кучами. Да и не только дети. Во время прогулки мы проходили каждый день мимо лестницы, под которой штабелями лежали (мне сперва показалось — дрова) замороженные трупы взрослых людей. Это было чудовищно, но потом мы привыкли.

Большим утешением стала нам баня, куда нас водили периодически. Стирать там запрещалось, но мы не могли отказать себе в роскоши притащить кое-какие мелочи — чулки, платки носовые и пр. — и украдкой устраивали постирушку. Но бывало, в разгар мытья и стирки вваливалась целая инспекционная комиссия: врач (совсем молодой), фельдшер и санитар; они разгуливали среди обнаженных женщин и девушек в длинных шинелях не первой свежести, в высоких грязных сапогах и шапках-ушанках и изымали только что выстиранные вещи со злорадством и удовольствием. Мы даже забывали стесняться нашей наготы и старались как-нибудь спасти наши вещички. И почему надо было приходить мужчинам в женскую баню, да еще в полной военной амуниции?