«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания
- Автор: Левис Мария Михайловна
- Год: 2016
- Язык: русский
- Год: Кабинетный ученый
- ISBN: 978-5-7525-3068-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - ««Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания». Краткое содержание книги:
Написанные без затей, как пишутся все личные дневники и письма, адресованные прежде всего близким, эти воспоминания полны удивительной энергией жизнелюбивой натуры рассказчицы, не просто принимавшей все, что ни пошлет ей век, но словно бы выступавшей этому всему навстречу.
Помню, как однажды под вечер привели молодую девушку в черном, затканном золотыми нитями халате, с бледным зеленоватым личиком, остроносым и скорее некрасивым, с мочального цвета взбитыми волосами, худую и жалковатую. Ее обвиняли, кажется, в контрабанде (не то она служила горничной на пароходе, совершавшем заграничные рейсы, не то была возлюбленной матроса, ездившего в заграничные плавания). На ней был нарядный халат, парчовые туфли, шелковые чулки и тонкая ночная сорочка — больше решительно ничего. Держала себя скромно и тихо. Но вскоре обнаружилось, что она больна какой-то венерической болезнью. При невероятной тесноте в камере и находившейся здесь же уборной это было довольно-таки неприятно. Но насколько мне известно, никто из нас не заразился. Впрочем, ее скоро куда-то перевели.
Несмотря на все грустные переживания, на беспокойство за оставленных родных, несмотря на неизвестность будущей нашей судьбы мы иногда искренне веселились, громко смеялись и под Новый год даже гадали.
Но вот болеть было плохо. Я хворала ангиной, была большая температура, приходила врачиха — и сколько я ни убеждала ее, что меня следует отделить, чтобы не заразились другие, я была оставлена в камере и, конечно, заразила своих ближайших соседок. Докторшу эту мы прозвали «белая дьяволица».
Когда теснота в камере стала невыносимой, нас, наконец, решили разделить. Одна часть обитательниц камеры была оставлена на месте, а другая, меньшая, куда попала и я, была выведена в камеру, расположенную в другом корпусе. Было много волнений, огорчений. Со многими мы сжились, и трудно было себе представить, как пойдет жизнь без них.
Староста камеры, ко мне сильно привязавшаяся, горько плакала. Я, по правде сказать, не разделяла ее горести. Правда, я была ей многим обязана и очень ее благодарила, но ее какая-то слишком необъяснимая нежность, почти ненормальная, меня тяготила и казалась подозрительной. Может быть, я была не права. Но была рада, что нас разделили и мы расстались. Больше я никогда с ней не встречалась.
В новой камере было просторней, у каждой была своя койка. Мы поместились рядом с Е. В. Ернштедт. Помню, что первые ночи мне было трудно спать, так как матрац мой был набит подмоченным сеном или соломой, и сырость ночью проникала до самых костей. К счастью, брат Е. В. прислал ей в передаче свое старое толстое осеннее пальто (не знаю, для какой надобности), а она немедленно дала его мне, чтобы положить на злополучный матрац, и этим спасла меня от неминуемого ревматизма.
Мы жили в этой камере не так уж плохо. По вечерам устраивались за длинный дощатый стол и, как могли, коротали время за чтением, разговорами, беседами на всякие темы. К тому времени я уже получала передачи и ходила со всеми гулять на небольшой внутренний тюремный дворик. Мне казалось, что желтизна моего лица, бледность и припухлость, какая бывает у людей, лишенных свежего воздуха, начинают проходить. Возможно, что это мне только казалось.
Наконец, 21 февраля, если не ошибаюсь, мне объявили приговор суда тройки, вынесенный 15 февраля 1931 года. Меня вызвали куда-то в коридор и скороговоркой прочли постановление. Услышав, что я «уличена» в каких-то несуществующих преступлениях, да еще судом, на котором я не присутствовала и где никто не защищал моих интересов, я возмутилась и отказалась подписывать эту бумагу. Мне заявили: «Не хотите, так и не подписывайте, это не имеет никакого значения». Я приговаривалась к трехгодичной ссылке в Восточную Сибирь, куда должна была следовать этапом.
Я вернулась в камеру. Еще нескольким сидевшим там тоже объявили приговоры — трем или четырем, не помню точно. Кто плакал, кто неподвижно лежал на койке. Я старалась сохранять внешнее спокойствие. К чему, собственно говоря? Если бы я в чем-нибудь была виновна, то должна была переносить следствия своей вины с гордо поднятой головой. Но в том-то и дело, что поражала нелепость происходящего. За что страдать? За что изломана моя жизнь и жизнь близких мне людей? Кому это надо? Очевидно, кому-то надо было. Но для какой цели?
Выпив, как обычно, вечером чай (еда мне не лезла в горло), я тоже улеглась на койку. Спать я не могла, но закрыла глаза и старалась представить себе будущее. Оно совсем никак не представлялось. У двери все время дежурила смотрительница. Когда объявлялись приговоры, дежурная была обязана прохаживать всю ночь у решетчатых дверей камеры. Боялись самоубийств. Глядя на меня, смотрительница сказала: «Ну, за эту беспокоиться нечего, смотрите, как она спокойно спит». А я в ту ночь ни минуты не заснула.
207
Записано 20 ноября 1963 года.