«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

— Маневрочка! — вскрикивает она и бросается ко мне.

— Belle Hélène, как вас занесло к нам? — удивленно говорю я.

Мы знаем друг друга с Бестужевских курсов. Она была одной из самых блестящих курсисток моего времени. Дочь профессора-академика, философа-античника, она с успехом занималась историей Рима у профессора И. М. Ростовцева, а кроме того — греческим и латинским языками, античным искусством и т. д. Мы сталкивались в некоторых семинарах и на лекциях одних и тех же профессоров. Особой дружбы между нами не было, но мы встречались, хотя не часто, тем более что работали по соседству: я — научным сотрудником Музея Революции в здании бывшего Зимнего дворца, она — научным сотрудником Эрмитажа, занимаясь специально, кажется, этрусскими вазами в отделе, которым ведал профессор О. Ф. Вальдгауэр.

— Я-то знала, что могу вас здесь встретить, — говорит Елена Викторовна, — а вот вы действительно должны быть удивлены.

Она передала мне последние новости за две недели, что я выбыла из жизни. Затем мы принялись ее устраивать.

Я уже к этому времени спала не на полу, а на сплетении веревок между двумя койками. На веревки клались фанерные доски, которые мои соседки воровали во дворе во время прогулок, а на них соломенник. К утру все это сооружение убиралось, а перед сном нужно было плести веревочную паутину. Мои благожелательницы называли меня l’araignée du soir[204]. «Araignée du soir! — кричали они мне. — Вам пора плести паутину».

Елене Викторовне выкроили место где-то рядом с Арцвик. На ночь она надела на свою золотистую голову чепчик, чтобы не измять прически, и выглядела как большой розовый бэби. Ночью я проснулась от изумленного возгласа Елены Викторовны:

— Господи, что это?

Она сидела на койке и с ужасом смотрела на что-то, зажатое между пальцами.

Проснувшаяся Арцвик с взлохмаченными локонами наклонилась к ней и с полной серьезностью сказала:

— Это называется вошь, Елена Викторовна! Запомните: вошь!

В дальнейшем Елена Викторовна ко многому привыкла. «В миру» она интересовалась только античным искусством, да еще в последнее время увлекалась балетом. Я откровенно говорила ей, что этот жизненный опыт будет ей полезен и приблизит ее к жизни. Ведь не только этрусские вазы и очаровательные балерины существуют на свете, но есть тюрьмы, вши, люди, политика, ссылка и пр.

Когда нас перевели в другую камеру из-за тесноты, переходящей всякие границы, мы поместились рядом. Я немного страдала из-за ее говорливости, но все же мы дружно прожили бок о бок с ней, стараясь чем можно помочь друг другу. Обладая большими знаниями по своей специальности, она часто читала нам лекции, и мы с большой благодарностью вспоминали потом об этом.

Меня выслали раньше, а ее через некоторое время отправили в лагерь на пять лет, куда-то в район Медвежьей горы. За что? На нее донесла ее же сослуживица, спасая свою шкуру (В.-П.). А повод — участие ее как ближайшей помощницы Вальдгауэра в выдаче Польской комиссии предметов искусства, забранных когда-то Россией от Польши при разделах последней, начиная со времен Екатерины II.

Елена Викторовна любила называть меня petit martyr[205] глядя на меня, стоящую босой на койке в красном халатике, подпоясанном веревкой (поясок от халатика где-то затерялся).