«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания
- Автор: Левис Мария Михайловна
- Год: 2016
- Язык: русский
- Год: Кабинетный ученый
- ISBN: 978-5-7525-3068-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - ««Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания». Краткое содержание книги:
Написанные без затей, как пишутся все личные дневники и письма, адресованные прежде всего близким, эти воспоминания полны удивительной энергией жизнелюбивой натуры рассказчицы, не просто принимавшей все, что ни пошлет ей век, но словно бы выступавшей этому всему навстречу.
Приносили утром большой медный чайник с кипятком и порядочное количество черного хлеба. Староста камеры — полуинтеллигентная женщина лет около сорока, очень хозяйственная и толковая — выделила мне из запаса продовольствия, которое арестанткам приносили родственники в дни посещений, чай, сахар, масло и еще что-то. Это было здесь в обычае — подкармливать тех, кто не имел передач. Я очень смутилась, но мне сказали, что таков устав камеры и что когда я получу передачу, то рассчитаюсь. Я согласилась и с трудом что-то проглотила.
В первый день я как-то мало приглядывалась к соседям. Мы сразу же принялись за игру в шахматы. Обе играть почти не умели. Но увлеклись до того, что не слышали, как кого-то вызвали на допрос, кого-то вызвали с вещами — то ли чтобы отправить домой, то ли в другую тюрьму (или на расстрел?). С благодарностью вспоминаю я Анну Александровну. Этот день несколько привел в порядок мои нервы.
Вечером, перед тем как укладывать свою паству спать, староста встала на табурет и, скрестив руки на груди, подобно Наполеону, осматривавшему поле сражения, стала озирать пол камеры, рассчитывая каждый сантиметр его, чтобы расположить своих подопечных. Мне назначили соломенник, который был уложен возле двух других таких же. Одной из моих соседок оказалась профессиональная воровка, другая — не помню сейчас кто.
Староста почувствовала ко мне с первого же дня нежную любовь, главным образом из-за моего малого роста. Меня можно было уложить где угодно — я всюду помещалась. «Вот всех бы нам таких, а то нагонят дылд, не знаешь, куда и девать их». Эта нежность выразилась в том, что она подсунула мне второй соломенник, чтобы не так дуло с полу.
И вот я наконец-то могла улечься. Плед я положила на матрац. Под голову — вязаный джемпер. Укрылась пальто — и вдруг ощутила непонятное мне самой, даже оскорбительное, но несомненное состояние успокоения и уюта. Да, уюта, как это ни странно! Я стала задремывать. Вдруг зазвонил телефон (очевидно, в комнате дежурного). Я, все позабыв, думая, что нахожусь у себя в комнате, привстала, чтобы ощупью найти халатик и подбежать к телефону. Увы, тут я все припомнила, и так далек, так мил показался мне недоступный сейчас дом. Что они там — бедные, старые, как всё переживают? И где сестра, что сделали с ней? Я закрылась с головой, чтобы не видеть окружающего и не слышать храпа и бормотания соседок — таких же несчастных, как и я.
Одна кричала, что нужно открыть форточку, потому что нечем дышать, другая (обитательница обеденного стола, по-видимому) протестовала, уверяя, что холодный воздух ей вреден. У решетчатой двери, гремя ключами, появилась смотрительница и потребовала тишины. Скоро все смолкло, и я уснула.
Первый тюремный день был пережит. Пожалуй, самый мучительный. Потом вступила в силу привычка. В камере был свой уклад жизни, свой порядок, свои группировки людей, как во всяком человеческом обществе, свои дела, свои интересы. Читать я совершенно не могла — не могла сосредоточиться. По несколько раз перечитывала одну и ту же фразу и не понимала ее смысла. Скоро я пристрастилась к вышиванию. Мне дали иглу, ниток, и я стала расшивать свои носовые платочки и все, что попадалось под руку. Можно было молчать и думать.
Вскоре я узнала, что лишена прогулок и передач. Обычно такие меры применялись к серьезным преступникам из одиночных камер. Но почему это было применено ко мне, сидящей в общей камере? Я ничего не понимала, так же как и группа моих доброжелательниц. Но вот все выяснилось.
На первом же допросе, на который все женщины провожали меня советами и напутствиями, выяснилась причина ареста. Я догадалась о ней тотчас же, увидя в следовательском кабинете того самого хорошенького молодого человека в морской форме, который так внимательно на меня посматривал в злосчастное утро моего ареста. Прежде всего он предложил мне закурить.
— Я не курю, спасибо!
— Как вы себя чувствуете?
Как я могла себя чувствовать, не зная, за что меня арестовали, не имея передач ни съестных, ни бельевых? Из белья на мне были коротенькие батистовые штанишки, такая же рубашка и лифик, тонкие чулки-паутинка; сверху — старенькая шелковая блузка, поддетая под шерстяной джемпер и коричневая крепдешиновая юбка в складку тоже уже немолодого возраста. Все это стало на мне расползаться в самые первые дни — из-за тесноты и жары; при каждом шаге я на кого-нибудь или на что-нибудь натыкалась, и тут же мое легкомысленное одеяние рвалось. Моя соседка по ночлегам, профессиональная воровка, пожалела меня, вытащила из своего заветного узла какие-то тряпочки, и ими я заштопывала штанишки, блузку, рубашку. Чулки, на которых постоянно спускались петли, были зашиты нитками всех цветов. Питалась я на общий счет камеры. Довольно хороши были казенные щи и каша, и давали их в достаточном количестве, но однообразное варево скоро перестало лезть в горло.