Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Здесь обращает на себя внимание, что о лжи говорится как о некоем новом явлении – по-видимому, точкой отсчета взята война, и, таким образом, эта ложь подрывает представление о новом этапе, который должен начаться после победы. Но под нашим углом зрения важно сходство со столь же свежим восприятием давно укорененных советских нравов, которое было зафиксировано 9 лет назад в цит. (в гл. 1) письме к Г. Л. Эйхлеру. В обоих случаях эта странная для позднейшего наблюдателя непосредственность объясняется, кажется, одинаково – нисхождением из сферы идейных и ценностных категорий, преимущественно интересовавших ученого, в политический быт. Война этими категориями описывалась – поэтому и могла быть (как и революция) точкой отсчета. Ждановская кампания смешала карты. 24 сентября, набрасывая в дневнике тезисы выступления в ИРЛИ, Эйхенбаум пытается и спасти свой образ советского «мы», угодного истории, и вразумить идеологическую власть в гипотетическом диалоге с ней: «<…> История – за нас, нам нечего бояться истории и незачем ее фальсифицировать». Он намечает и проект своего личного компромисса (напомним, что нас лишь во вторую очередь интересует тактика и практика самозащиты, а в первую очередь – сам ход мысли, комбинаторика представлений об эпохе, государстве и его идеологии, о «я» и «мы»): признание за постановлением ЦК о ленинградских журналах «чисто политического значения», тогда как крупные художники Ахматова и Зощенко «субъективно» не могут быть вредны – лишь «политически (объективно)». Эта «субъективность» эквивалентна «стихийности», а оппозит ее – «сознательность» (государственные «разумные начала») – в данном случае принимает такой вид: ахматовский трагизм и зощенковская ирония «не в духе нашего времени, нашей политики. В этом весь смысл. Надо было нанести резкий, грубый удар, чтобы показать нашим врагам, что ни Зощенко, ни Ахматова не отражают действительных основ советской жизни <…>» (Пбж, 195)[651].
Но признание «объективного» верховенства не только идеологии, возводимой к самой истории, но и политики («надо было»!) над всей социальной жизнью, включая искусство – слишком тяжело, и в записи от 25 ноября возвращается рефлексия: «Вчера весь день читал Ленина и Сталина (I том)[652] для выступления на „теоретической конференции“ филфака. Я строю все на теме сознательности и стихийности. Это, в сущности, центральная проблема всей нашей жизни и истории. Государство, построенное на научной основе. Что при таком положении искусство? Вопрос, существующий со времен Платона» (ЭОЛ, 28; Пбж, 201).
Легко увидеть, что здесь повторен и переформулирован «основной вопрос», выдвинутый Эйхенбаумом в середине 20‐х гг.: как быть писателем – как быть литературоведом? Вместо революции в качестве главного фактора фигурирует государство. Адаптация перманентна – и продолжается после завершения интериоризации; кавычки при упоминании теоретической конференции остраняют то, к чему приходится адаптироваться в данный момент (и что отлично от 20‐х гг.). А при этом завершенная интериоризация вполне проявлена в характеристике государства как «построенного на научной основе». «Дух времени» – в том, что как будто игнорируется (ученым!) полное несоответствие между «научностью» и (им же иронически остраняемым) ритуалом государственных идеологических внушений. Это игнорирование – частный случай генерального разграничения: основа признается исторически обоснованной, рациональной и даже научной, а «теоретическая конференция» – неразумная эмпирика подлежащего в будущем усовершенствованию общественного быта. Самый метод осуществляемых властью идеологических поворотов и кампаний относится ко второму, «низкому» полюсу и рассматривается как нерациональный, препятствующий реализации социальных потенций «научной основы». Так, ждановская кампания возвращала консолидированное общество и его культуру к идеологическим раздорам по – в отличие от революционных времен – произвольно выбранным мотивам. Эйхенбаум, проделавший интериоризацию, мог убедиться, как мало она значит в глазах «государства, построенного на научной основе» и вновь потребовавшего от него грубой адаптации (не говоря уже о нападках на все без исключения его работы последних лет и оживление старых счетов к «формализму»).
Обострение «основного вопроса» совпало с сосредоточением на новой работе о Толстом (1946 – начало 1949 г.) – не продолжении предыдущих томов, а целой биографии (хотя Эйхенбаум избегал этого обозначения), трактуемой теперь в духе двух основных идей: связь с декабризмом и связь с ранним утопическим социализмом[653]. Второй, как новой для него, уделялось главное внимание. Из записи от 15 апреля 1947 г. следует, что первоначальный импульс к разработке социалистической темы был дан не статьями Ленина и ранее того, когда в конце войны Эйхенбаум занялся ими специально, а еще во время работы над продолжением прежней монографии:
651
Судя по печатному отчету о заседании ученого совета ИРЛИ 25 сентября 1946 г., Эйхенбаум не говорил о Зощенко (Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1946. Т. 5. Вып. 6. С. 518).
652
1-й том Собрания сочинений Сталина содержит статьи (главным образом переводы с грузинского) 1901–1907 гг.; по словам авторского предисловия, это «произведения молодого марксиста, еще не оформившегося в законченного марксиста-ленинца» (С. XI). Том подписан к печати в феврале 1946 г.
653
В дневниковых записях от 4 и 5 января 1946 г. в планах на год еще фигурирует 3-й том монографии, но далее он не упоминается – все усилия сосредоточиваются на новом замысле. Эйхенбаум занят, в частности, чтением по истории социалистических учений и отражению их в литературе. Новый замысел отменяет прежний (и подчиняет себе текущую институтскую работу – над главой о Толстом для IX тома коллективной «Истории русской литературы»; Эйхенбаум должен был добиваться от руководства ИРЛИ разрешения сначала писать книгу, а затем на ее основе – эту главу, см. Пбж, 200). В ноябре того же года состоялось обсуждение представленной им «схемы работы о Толстом (50‐е годы)», т. е. части задуманной книги; «очень хвалили <…> Г. А. Гуковский, Л. Я. Гинзбург» (Пбж, 201). После неожиданной смерти жены (2 декабря 1946 г.) работа над книгой приобрела особое личное значение. Работа же помогала сопротивляться давлению и травле. «С февраля пишу систематически книгу о Толстом», – записано 11 марта 1947 г. В. Б. Шкловскому Эйхенбаум писал 5 октября 1947 г.: «Пишу новую книгу о всем Толстом – на старой затее (5 томов) поставил крест, после того как III том застрял и устарел, а IV пропал на Ладожском озере» (РГАЛИ. Ф. 562. Oп. 1. Ед. хр. 785); отрывки из неопубликованных воспоминаний Эйхенбаума о ленинградской блокаде, об украденном во время эвакуации портфеле с рукописями см.: Эльяшова Л. Л. «Мы помним всюду, что мы – ленинградцы…» // Ленинградский университет в Великой Отечественной. Очерки. Л., 1990. С. 215, 259. Летом 1947 г. он работал в архиве Казанского университета [а также предложил местному издательству (Татгосиздат) книгу о Толстом в Казани]. В 1949 г. в ходе «космополитской» кампании из корректуры Ученых записок ЛГУ была вынута статья Эйхенбаума о студенческих годах Толстого (ОПр, 91; составитель здесь только упомянул эту корректуру, не имея возможности сказать об изъятии статьи, как и другой – из 56-го тома «Литературного наследства», – см. ОПр, 125).