Мужество любви [Автобиографический роман]

«Смерть врага — наша жизнь!.. Не опасайся, товарищ, смерти — и смерть испугается тебя. Не отступай — и враг отступит. Наступай — и враг побежит!»

В полночь появляется в убежище Филиппов. Он в каске, пиджак расстегнут.

— Нашел-таки!.. В четыре утра, у грузовой пристани, паром. Перебирайтесь на левый берег. А там — пешим ходом, на попутных машинах — как удастся, но быстрей в Паласовку. Начнем выпускать газету и доставлять ее в Сталинград. В Паласовке буду завтра, в крайнем случае — послезавтра.

— Передовая написана, — говорю я.

— Отлично. Давай мне! — Филиппов прячет статью в полевую сумку. — Сейчас около двенадцати. Пока — тихо. Но тишина может быть обманчивой. Все же рискнем — посмотрим, что осталось от редакции, типографии.

Филиппов, Мизин и я (Притчин остался в убежище с ушибленной ногой) идем к «Сталинградской правде». Вокруг дома, превращенные в огненные факелы. Вот мы и на Московской, где была редакция. Ни стен, ни крыши… Под ночным небом — оголенные ротационные машины. Глядим то на них, то друг на друга. Высоко в небе — полная луна. Ее голубой свет падает в дымно-красный омут. Никакому художнику не удастся передать на полотне одновременно пляску огненной смерти и голубое сияние жизни!

Глухой голос Филиппова:

— Гибель Помпеи!

— Свэнов убит… — говорит Мизин.

— Что?! — ахает Филиппов.

…Разве дождешься четырех утра?! Скорей, пока темно!

В утреннем ватном тумане пробираемся через рыночную площадь, усеянную битым стеклом. С нами Притчин. Еле ковыляет.

Вой самолетов. Падаем на землю…

Встаем. У меня и Мизина руки в крови: порезались осколками. Обвязываем пальцы носовыми платками. Поднялся и Притчин. У него никаких порезов.

Вот и два дома специалистов… Одни каркасы… Вижу зияющую дыру в первом этаже: там был мой кабинет, мои книги, рукописи, мое любимое кресло-дуга со славянской вязью: «Тише едешь, дальше будешь». Дом умер… И все, что было в моей квартире обжитого, привычного — до последнего карандаша на столе! — все то, что помогало жить, творить, радовало, печалило, с чем сроднился, общался ежечасно, что было хотя внешне и недвижимо, но внутренне зажигало меня — все это теперь сметено, раздавлено, сожжено, похоронено! Но не похоронены были дни и годы вдохновенной жизни, огонь не спалил их и бомбы не взорвали!

По крутому обрыву спускаемся к пристани. Парома еще нет. Притчин направляется к дежурному матросу: будет ли вообще переправа?

Нарастающий гул… Опять гадюки «юнкерсы»!.. Будут, конечно, бомбить пристань… Куда деваться?.. Под навесом какие-то ящики. Ложимся на них плашмя.

Мимо пробегает парень в тельняшке.

— Спятили, что ли?! Ящики с гранатами! Чешите скорей отсюдова!

Нас как ветром сдуло.

Самолеты удалились к Тракторному.