Мужество любви [Автобиографический роман]

— Какого черта стоим?! Мишка-а-а! — кричит Лиза Пенкина.

— Смерти дожидаемся? — вторит ей женский голос.

— Товарищ Заленский!.. Где Заленский? — гремит чей-то бас.

Мы выскакиваем из будки, бежим к эшелону.

— Надо быстрее выводить поезд из зоны обстрела! — торопит Заленский и выпрямляется во весь рост. — По ваго-о-она-ам!

Товарный состав медленно, как бы крадучись, ползет сквозь ночь. Фары у паровоза выключены. При каждой задержке в пути возникает настороженность: не случилась ли беда?

Но вот поезд набирает скорость. Пенкин и я стоим в приоткрытых дверях (Заленский в другом вагоне). Все доступное нашему взгляду сперва принимает неясные контуры, затем глаза привыкают к темноте — и зримое овеществляется. Тянутся поля, ждущие не бомб, а добротного зерна, мелькают деревья, наполовину оголенные, словно из-под земли выпрыгивают домики в ночном покрывале. Когда же наконец, переговаривались мы, воцарится мир на планете? Когда люди всей земли поймут, что наступила пора иная, новая эпоха, что социализм становится осознанной человечеством необходимостью! Старое же, отжившее неминуемо уходит в могилу, и предотвратить его гибель нельзя, как нельзя задержать тьму и остановить солнце!..

На весь вагон — голос Лизы Пенкиной:

— Ми-и-ша-а! Где горшок?

— Под нарами, в левом углу.

— А я в правом ищу… Вовка уписался!.. Да иди ты, Христа ради, сюда, чего вы там в дверях торчите?

— Беседуем, воздухом дышим! — отвечаю я.

— Задохнулись, бедняги! — иронизирует Лиза. — Где же горшок, леший его возьми?!

Пенкин лезет под нары, вытаскивает ночную посуду. Все делает молча, сдерживая раздражение.

Утром — узловая станция. Разносим по вагонам скудный паек. Получаем последний, прощальный номер маленькой «Сталинградки». Газету припас Заленский. Вчитываемся в каждую строку. Кажется, что буквы разговаривают с нами, сливаясь в острые, как клинок, фразы.

— Миша! Статья Константина Симонова «Солдатская слава»!

Громко, чтобы слышали все в вагоне, Пенкин читает: