«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

После окончания этой процедуры нас вежливо попросили одеться и ехать. Мама в ужасе всплеснула руками и спросила:

— Как, вы берете обеих? Хоть бы одну оставили!

Худощавый молодой человек в форме НКВД вежливо успокоил бедняжку:

— Через несколько часов ваши дочери будут дома.

Заботливая и сообразительная тетя спросила:

— Надо дать им с собой еду и белье?

— Зачем? — возразил все тот же джентльмен. — Я же говорю, что через несколько часов обе будут дома.

Однако я успела шепнуть тете:

— В мандате — арест.

Она откуда-то раздобыла по пледу и сделала по небольшому пакетику с едой, что и вручила нам, говоря:

— Неизвестно, сколько времени вы просидите на допросе и будет ли тепло в помещении.

Поцеловав родных, умоляя их не волноваться, так как никакой вины мы за собой не знали, мы отправились за cavalier galant.

У подъезда ждала машина — легковая, темная. Нам велели садиться на заднее сиденье. Cavalier сел с шофером. Куда делись остальные участники обыска и наш знаменитый узел — не помню. Тут я спросила:

— Куда вы нас везете?

— На улицу Дзержинского.

Мы с сестрой стали тихонько делать предположения о причине нашего ареста. Но тут наш cavalier грубо прикрикнул:

— Разговаривать запрещается.

Мы замолчали. Я увидела, что мы едем по направлению к Дворцовому мосту, затем, переехав его, помчались вдоль Невского по направлению к Литейному.

— Зачем вы нас обманываете? Вы везете нас совсем не туда!

Он ничего не ответил. Вскоре мы остановились у Дома предварительного заключения на Шпалерной (ныне улица Воинова[200]). Нас провели в приемную (не знаю, как точно называлась эта комната) и тут развели в разные стороны.

Привозили многих в это утро.

Стали отбирать все ценное, острое и пр. Я почему-то разнервничалась, когда у меня стали отбирать пудреницу и маленькое зеркальце. Пришлось пересыпать пудру в носовой платок, а зеркальце отдать. Во время моих дебатов с обыскивающим несколько раз пробегал молодой и довольно смазливый человек в морской форме. И хоть он делал вид, что пробегает мимо меня случайно, однако я заметила, при всем моем возбуждении и волнении, что он очень внимательно всякий раз на меня поглядывал, стараясь, по-видимому, составить себе какое-то представление о моей персоне. Как выяснилось позднее, это был мой будущий следователь, который сделал совершенно неверные выводы о моем характере и интересах, положивши в основу своих психологических построений сцену с пудрой и зеркальцем.

Как бы то ни было, через некоторое время меня под конвоем отправили в камеру. Помню переходы по лестницам, коридорам. Помню нависающие галереи и, наконец, громыхание ключей перед дверью — и вот я втолкнута в камеру. Дверь за мной закрылась. Я так устала от всех переживаний, так была потрясена всем происшедшим, что мечтала тотчас растянуться — хоть на полу, хоть на тюремной койке, — лишь бы несколько прийти в себя и дать себе отчет в том, что произошло. Увы! Даже в осуществлении этой мечты мне было отказано.