«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Я отсутствовала больше года, поэтому все производило на меня впечатление: и больная Раюша, и тишина на улицах, в то время как мы ехали в машине, как будто это нежилой город, мертвый город, и отряд Красной Гвардии, который шел по этим пустынным, тихим улицам почему-то мерным шагом, отмахивая руками. За границей, откуда я вернулась, города были оживленные, а тут…

Папа, умеренный либерал, состоял в партии кадетов; к ней принадлежали все ученые — от профессора Милюкова, которого он почитал необыкновенно. Папа верил профессорам и всем ученым и считал, что если уж они там, значит, это правильно. Мы посмеивались, конечно, мы уже ни во что не верили.

К Троцкому я никогда особой симпатии не питала, а потом меня еще обвинили в троцкизме. Потому что я осмелилась сказать: у нас такие блистательные результаты в сельском хозяйстве, в совхозах, значит, надо перейти на эту систему, если все так получается, если доказана правдивость этой теории; а руководительница, барышня какая-то, говорит: «Я вам отвечу на этот вопрос. Я подготовлю к следующему разу». И потом сказала: «Это троцкизм, чистейший троцкизм». После этого я больше не ходила на собрания.

Я вернулась в Музей Революции, которым руководил профессор Щеголев. Тот, кого мы называли «Памятник Крылову», такой он был толстый, большой — сядет в кресло, а вылезти не может. Это он ходил в здание Главного штаба, когда я хотела уехать, а мне ответа не давали; и мы все выстроились у окон и следили за тем, как он идет в здание напротив.

Раюша работала в Педиатрическом институте. Детей она любила ужасно, а больных особенно. Раз приходит домой к обеду — мы всегда ее к обеду ждали, к пяти часам, чтобы все собрались и рассказывали, что за день произошло — и вдруг говорит: