Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Категории народного и эпического, которые со второй половины 30‐х гг. приобрели специфически советскую окраску (как в официальной культуре вообще, установившей высокий иерархический ранг для эпоса «народов СССР», так и в «пост-вульгарно-социологическом» литературоведении), связываются в этой работе через ряд классиков и, конечно, перекличку двух Отечественных войн – с декабризмом («мысль об эпическом произведении» на тему 1812 г. зародилась, считал Эйхенбаум, «именно в декабристской среде» – ОПр, 199). Тем самым понимание первого, по ленинской схеме, периода модернизировалось, получая вдобавок к классовой «народную» трактовку и даже некую жанровую проекцию.
Г. А. Гуковский, опиравшийся на те же категории в своей концепции русского реализма XIX века, одновременно (1947) пробовал, как выяснено новейшими разысканиями, продолжить ее на советском материале (опираясь еще и на Горького)[644]. Он утверждал в виде вывода, что «систему реализма советский роман поднимает до социалистического эпоса» (121; курсив автора). В рамках этого построения «Война и мир» – «книга о семейных, частных судьбах» (87; похоже на полемику с недавней на тот момент статьей Эйхенбаума!), хотя и заключающая в себе «элементы гениального прорыва в будущее, в наше время» (<!> 94), тогда как «ведущая тенденция советского романа», в том числе произведений о последней войне, среди которых особое внимание уделено «Молодой гвардии» Фадеева, – изображение «общества, страны, эпохи» (87–88). В основе подлинно эпического стиля – «слово коллективного советского человека» (119). Если это интериоризация (хотя грань между идеологией и научным сознанием неощутима), то «опережающая»: мечта Горького о новом эпическом искусстве объявляется, собственно, осуществленной, а советская литература в целом – именно характеризуемая в качестве социалистической, «социалистического реализма», включая и такие ее фрагменты, как «ряд изображений Ленина и Сталина в советских романах» (95) – рассматривается наравне с завершенными литературными явлениями прошлого. Это уничтожение дистанции, уверенное завышение культурно-исторического статуса советской литературы, идеологический номинализм в подходе к ней – должны были быть чужды Эйхенбауму, если мы адекватно представляем его советскость[645]. Он мог соединять прямой линией свои представления о Толстом с ленинскими, но вряд ли – сопоставлять Толстого с «социалистическим эпосом», да еще во славу последнего. Свои отношения с государственной идеологией он по-прежнему стремился строить главным образом в области ее «первичных», фундаментальных концептов.
В апреле 1945 г. Эйхенбаум принял участие в праздновании 75-летнего юбилея Ленина. (Зная о роли юбилеев в советском политическом календаре, уместно вспомнить, что в 1933 г. на вечере Мандельштама он пытался апеллировать к одному из них – 50‐летию со дня смерти Маркса, надеясь способствовать повышению общественного статуса поэта, – см. ЭОЛ, 531.) На конференции в ЛГУ он прочитал доклад «Статьи Ленина о Толстом» и затем в течение двух с лишним лет старался его напечатать – безуспешно, как не удалось и Гуковскому напечатать статью о советском романе. В обоих случаях идеологическая и политическая конъюнктура с типично тоталитарной непредсказуемостью сделала невозможными столь, казалось бы, желанные для официоза приношения на алтарь советской гуманитарной науки. Гуковского постиг внезапный разгром «Молодой гвардии» в «Правде» (3 дек. 1947 г.). Непреодолимых препятствий для удаления пассажей о Фадееве статья как будто не содержала (скорее внутренним препятствием для автора могло стать то, что ее уже знали в редакциях нескольких, как сообщает публикатор, печатных изданий). Независимо от того, готов ли он был к такой операции, дело решилось разразившейся концептуальной недостаточностью – «народность», эпический коллективизм моментально сделались ущербны без доминирующей «партийности». У Эйхенбаума складывалось иначе: до ждановской кампании, в течение почти полутора лет, действовали, по-видимому, чисто «кадровые» мотивы – начальство сомневалось, следует ли допускать его на роль интерпретатора сочинений Ленина. С началом кампании и нападок на него в печати и на собраниях эти сомнения естественным образом лишь усилились. В попытках изменить ситуацию чисто реактивные, защитные нужды текущей адаптации слиты с глубинной, долгосрочной логикой интериоризации, с сопротивлением автора игнорированию последнего этапа (с начала 30‐х гг.) его «советской» биографии[646].
644
Гуковский Гр. К вопросу о стиле советского романа // Новое литературное обозрение. 1998. № 29. Публикация и примечания Д. В. Устинова. (Далее указываем в скобках страницы этого текста.)
645
Приведенный Д. В. Устиновым заинтересованный дневниковый отзыв Эйхенбаума о докладе Гуковского (Там же. С. 81) не вполне ясен (почему здесь говорится о барокко и нет ли связи со статьей Шкловского 1932 г. «Конец барокко»?), но показывает, что доклад достаточно сильно отличался от статьи. Вряд ли Эйхенбаум не отметил бы идею советского эпоса, если бы она имела то же концептуальное значение, что в статье. Здесь следует напомнить, что различение романа и эпоса было выдвинуто в «Теории романа» Д. Лукача (1920; по-русски она появилась лишь недавно: Новое литературное обозрение. 1994. № 8. Пер. Г. Бергельсона, вступит. заметка С. Зенкина) и подхвачено Л. В. Пумпянским, попытавшимся применить это различение к советской прозе (Пумпянский Л. В. Классическая традиция. М., 2000. С. 425–426). Но если Пумпянский в конце 20‐х гг. полагал, что она развивается от «революционного эпоса к революционному роману» – проблемному, тургеневского типа, то в середине 30‐х Лукач находил в советской литературе, наоборот, «новое развитие эпических элементов в романе», связывая это «со становлением бесклассового общества». См. автореферат доклада в Комакадемии 20 декабря 1934 г. и трехдневное обсуждение – докладчика в этом пункте поддержали, в частности, В. Р. Гриб и М. А. Лифшиц (Литературный критик. 1935. № 2. С. 219–220, 249; № 3. С. 249). О полемике Переверзева с концепцией Лукача см.: Ленерт X. Судьба социологического направления в советской науке о литературе и становление соцреалистического канона: переверзевщина / вульгарный социологизм // Соцреалистический канон / Под общей редакцией X. Гюнтера и Е. Добренко. СПб., 2000. С. 331–336. Все это имеет прямое отношение к концепции Гуковского, но в силу такого специфического советского фактора, как политически мотивированный «библиографический абсентизм», естественная связь осталась в его работе никак не обозначенной. В тех же обсуждениях 20–30‐х гг. были, конечно, моменты, небезразличные и для Эйхенбаума. Однако умолчание о них вызвано не только действием названного могущественного фактора, но и (возможно даже – главным образом, т. е. еще до цензурно-автоцензурного торможения) стратегией интериоризации, которая включала в себя дистанцирование от происходившего внутри марксистского литературоведения – как по причине формалистской «собственной гордости», так и потому, что предпочитался индивидуальный путь отношений с государственной идеологией (вскоре он так же «одиноко» возьмется за толкование статей Ленина о Толстом). В этом смысле статья 1944 г. (в своей «эпической» части) параллельна давним к моменту ее написания указаниям Лукача на эпический характер «Войны и мира» (в том числе в статье в том же толстовском томе «Литературного наследства», где помещен отрывок из третьего тома эйхенбаумовской монографии), а возражение Д. П. Мирского ему – если эпос в общем связывается с докапиталистическим обществом, то в каком смысле эпичен роман Толстого? (Литературный критик. 1935. № 2. С. 221) – вряд ли привлекло внимание Эйхенбаума по своей сугубо марксистской логике.
646
Из дневника видно, что в течение 1946 г. (дневник за 1945 г. неизвестен) Эйхенбаум несколько раз повторял доклад в разных аудиториях, а запись от 11 февраля сообщает, что намечалась публикация статьи в новом московском журнале «Литературное творчество» (журнал не состоялся). Соглашаясь на предложение ректора Ленинградского университета А. А. Вознесенского выступить с каким-либо докладом на университетском ученом совете, Эйхенбаум называет именно тему «Статьи Ленина о Толстом»; здесь же, в записи от 21 июня 1946 г., – фраза, замечательная соединением беглости и многослойности: «Придется читать» – как если бы тему ему назначили, а не он предпочел ее любым другим толстовским и лермонтовским. Доклад 24 июня «сошел благополучно» (как записано на следующий день). Обдумывая защиту в ходе ждановской кампании, он намеревался предъявить упрек руководству ИРЛИ за невнимание к этой его работе (запись от 24 сентября: Пбж, 195), затем посылает рукопись директору института П. И. Лебедеву-Полянскому, а 1 апреля 1947 г. – в библиотеку Сталина, так прокомментировав этот поступок в дневнике: «Надоело мне это наглое и безобразное отношение – решил сделать такое движение. Кто-нибудь прочтет. Сделал надпись – пусть, мол, будет в библиотеке Сталина. Все равно она в печати не появится – все боятся взять на себя ответственность. Интересно хоть так поспорить с судьбой». 14 апреля 1947 г. зафиксирован благоприятный поворот: «Днем был звонок от А. А. Вознесенского – о ленинской статье (он приехал из Москвы): будут печатать ее в „Вестнике ЛГУ“. <…> Это совершенно неожиданно – уж не результат ли моей посылки? Неприятно только то, что я не хочу „торговать“ этой статьей, т. е. при ее помощи зарабатывать „реабилитации“. Не поговорить ли об этом с Вознесенским?» 8 мая рукопись была сдана. Летом, с началом кампании против «школы Веселовского», общая ситуация настолько абсурдизировалась, что дело перестало казаться автору решенным, и, вероятно, вскоре он уже не предполагал, что сюжет с «Вестником ЛГУ» возник в результате апрельского шага. 29 декабря 1947 г. в записи об обсуждении «третьего дня <…> книги Б. С. Мейлаха „Ленин и русская литература“ (выставлена на Сталинскую премию)» он констатировал, что о его статье «никто не вспоминал, как будто ее и не было». Б. С. Мейлах начал осваивать тему задолго до этого, в связи с 70-летием со дня рождения Ленина (О литературном стиле В. И. Ленина // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1940. № 1; Ленин о Толстом // Ленинградская правда. 1940. 20 ноября).