«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Помню какую то прогулку на лодке в сопровождении моего приятеля, художника Виннаи. Все было испорчено его неприязнью к Эльзе. «Diese alte Jungfer mag ich nicht»[192], — тихонько сказал он мне на ухо. Она ему платила тем же, сидя молча и неподвижно на скамейке лодки со своим строгим, немного мужеподобным лицом и толстенькой косой, коронообразно увенчивавшей ее голову. Вера, более молодая и миловидная, была ему больше по душе. Да и она относилась к нему более ласково и снисходительно.

Помню еще прогулку с Виннаи в Баварские Альпы с его друзьями и подругами. Все они были в спортивных костюмах, одна я была в лакированных туфельках на каблучках (правда, невысоких). Поэтому, когда решено было лезть на какой-то ледничок, меня оставили внизу на плоском камне и велели дожидаться их возвращения. Когда они стали подниматься выше по почти отвесной скале, цепляясь за ветви кустарников, и я перестала слышать их голоса, мне стало невыносимо грустно и одиноко. Недолго думая я полезла вслед за ними, часто срываясь и повисая над пропастью. Зачем я это сделала? Это было опасно — одной и в неподходящем к случаю костюме. Из озорства, задора или ревности? Но ревности к кому и к чему? К Виннаи я была равнодушна. Очевидно, я обиделась: «Этакий нахал! Оставить меня одну, весело болтая со своими спутниками, когда я тут должна неподвижно, как идиот, дожидаться их возвращения. И это после всех уверений в любви и пр. и пр. Покажу же я ему!» И я лезла все выше, то срываясь, то опять цепляясь за ветки кустарника. Вот я слышу уже их веселые голоса, но ноги у меня срываются, и я повисаю над пропастью. Тут-то, наконец, я подала голос и просила помочь мне. Ко мне склонилось несколько лиц, и целый лес рук втащил меня к ним на небольшой ледничок, где они устроили привал. Они дружно ругали меня за неуместный героизм. И были, конечно, правы.