Мужество любви [Автобиографический роман]

— Да!

— Я — тоже. Много, разумеется, прольется крови, не один год наверняка пройдет в боях, больно далеко залезли фашисты, сразу их не выкинешь. Но победим! — В голосе Николая Ивановича чувствовалась непоколебимая уверенность. — Ведь с каким героизмом отражают натиск сильного врага наши войска!.. «В атаке я не уступлю другому…» Эти строки Лукониным не надуманы, нет! Они родились в его мозгу от всего, что видит, что всем сердцем воспринимает Михаил Кузьмич!.. «Чем дальше к западу, тем ближе к дому…» — повторил Мизин, заложил руки за голову, помолчал. Острым взглядом уставился в зашторенное окно. — Неужели рухнет и этот дом, и все другие, сгорит Комсомольский садик?.. Не может того быть!.. Ладно!.. Давай на боковую!

Задремали.

Пробудились от голоса в репродукторе:

— Воздушная тревога!.. Воздушная тревога!..

С нарастающим волнением бежим по залитым солнцем улицам в редакцию. Пропуска держим раскрытыми. Патрули торопят: «В укрытие! В укрытие!..» В небе — белые, как комки снега, облачка: стреляют зенитки.

Застали смену группы самозащиты: худощавого, близорукого, в очках с сильными стеклами репортера Олега Курина; медлительного в движениях, мускулистого, добродушного очеркиста Георгия Притчина; не расстававшегося с карандашом и блокнотом Аксенова; Петю Куклина — газетчика, владевшего всеми жанрами журналистики, с глубокими складками в уголках рта, в очках с простой оправой. И, наконец, изжелта-бледного главбуха, не пожелавшего уходить после смены домой. Всех нас не покидало чувство взаимной спаянности.

Замок в дверях кабинета Мизина капризничал. Николай Иванович с силой потянул дверь. И в ту же секунду вылетели стекла из нескольких окон, посыпалась штукатурка. Казалось, что земля куда-то летит…