Мужество любви [Автобиографический роман]

Жаркий воскресный день 23 августа 1942 года.

Сталинград как бы замер перед прыжком разъяренного фашистского зверя: с часу на час возможен массированный налет бомбардировщиков.

В городе — пустынная тишина. Людей почти не видно. Трамваи не ходят. Редко промчатся военные грузовики. На перекрестках дорог — девушки-регулировщицы, в военной форме, с автоматами. На отдельных улицах обучаются владеть оружием бойцы народного ополчения.

Давно пропылили через Сталинград, заполняя до отказа проезжую часть и даже тротуары, гурты скота, сотни телег с семьями колхозников и наспех собранным имуществом. Мычали недодоенные коровы, плелись усталые лошаденки, временами трубно ревели быки: куда и зачем их гонят от обжитых мест, да еще под раскаленным солнцем?.. На возах, поверх вещевых узлов, сидели колхозницы с застывшей в глазах смертной мукой: какой будет неведомая далекая даль?.. Хныкали, плакали дети, переходя на крик. Скрипели, грохотали колеса по мостовым…

Проследовал через город машинный парк из сорока МТС и совхозов задонских районов: тысячи две тракторов и не менее пятисот комбайнов. От их железного марша, похожего на раскаты приближавшейся грозы, от колхозных обозов, окутанных облаками пыли, сжимались сердца сталинградцев.

— Вернетесь, родненькие, вернетесь до дому! — причитали горожане, сбившиеся в тесные кучки на углах улиц. — За все расплатятся окаянные фрицы!

Прошумело, простонало сомкнутое народное горе…

Сегодня — разморенное зноем затишье. Оно — как удушье.

«Сталинградская правда» вышла в восемь утра. Весь тираж на почте. Сдан в набор и материал на вторник, кроме передовицы. Она — за мной. Филиппов после бессонной ночи, приняв душ в типографии, ушел на КП.

Командный пункт — глубокое бомбоубежище в Комсомольском садике. КП связан с Военным советом фронта. На пункте — Комитет обороны, возглавляемый Чуяновым, часть работников обкома и горкома партии, областного и городского исполкомов.

В редакции дежурит группа самозащиты: Мизин, Свэнов, я, сотрудник сельхозотдела — молчаливый, скрывающий внутреннюю лихорадку агроном Печинкин и главный бухгалтер Мальцев — удивительно спокойный, пожилой (все считали его человеком без темперамента), с круто выступающим горбом, всю ночь что-то щелкавший на счетах.

Одна за другой (вот уже который день!) воздушные тревоги. Острым ножом разрезают они широкую синь неба, проникают к тебе вовнутрь, и ты — как натянутая струна. Танковый корпус фашистов рвется к Тракторному в двух-трех километрах от него. Там — битва наших воинов, рабочего истребительного батальона, отрядов народного ополчения завода «Баррикады» и металлургов «Красного Октября». Отстаивают каждый клочок земли. К нам, в центр города, доносятся гулкие разрывы снарядов и бомб. В небе — самолеты. Уходят в пике, снова взмывают, падают, вытягивая шлейфы густого дыма. Трудно понять, кто же сбит: наш летчик или гитлеровский?.. Воздушные схватки ежечасны и преимущественно над Гумраком — близлежащим к городу районом.

Мизин, Печинкин и я склоняемся над свежим номером газеты.

— Неужели последний? — Нервный тик пробегает по лицу Мизина.

— Еще выпустим, — отвечаю я, хотя вполне сознаю: в какой-нибудь час все сразу может измениться.

Первая полоса. Горящими глазами вчитываемся в нее. Оперативная сводка:

«После трехдневных ожесточенных боев противник форсировал Дон в нескольких местах и окопался на левом берегу… В районе хутора Вертячего фашисты навели понтонную переправу и сосредотачивают силы для решительного удара на Сталинград».

— Пока не поздно… может, смотаться всем… на левобережье, — заикаясь, говорит Печинкин.

— Без команды — ни шагу отсюда! — ледяным тоном предупреждает Мизин, метнув из-под нахмуренного лба строгий взгляд на Печинкина. — Читай!