Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В СГ нет места подобным провокативным (в том числе по отношению к авторскому «я» исследователя) экспериментам, нет попыток технологично совместить официальные идеологемы с концепцией, нет приспособления категорий классовой теории к материалу. Считается, что, поскольку речь идет о Толстом, это уже сделано Лениным. Да после развенчания «вульгарного социологизма» какие бы то ни было опыты с марксистскими идеологемами стали и невозможны. Смену замыслов первой половины 70‐х гг. и неожиданный перерыв в работе над «Анной Карениной» Эйхенбаум соединяет, так сказать, прямой линией с ленинским высказыванием о «быстрой, тяжелой, острой ломке всех старых „устоев“ старой России» (СГ, 135). Прямолинейность не лабораторная, как было в ШГ, а официальная, исключающая какое-либо иное прочтение, кроме – уже – общепринятого (а не только доминирующего!), социально вмененного, когда данную идеологическую схему предписано считать аксиомой, объясняющей множество разнородных фактов и управляющей множеством автономных объяснений более низкого ранга[640]. В этом пункте Эйхенбаум вынужден делать как раз то, литературоведческую ценность чего решительно отрицал в полемике с Троцким и позднее, – декларировать «классовые первопричины» литературных явлений (см. ЭОЛ, 432–433).
То же со второй из двух цитаций Ленина в СГ. Принцип «двойного зрения» (видящего и реальность, и вечность, по Шопенгауэру – сансару и нирвану), воплощенный, согласно Эйхенбауму, в Левине, возводится непосредственно к «противоречиям действительности» – понимаемым по Ленину: следует та же цитата, что была использована ранее, и другая (СГ, 177–180). Ленинская критика толстовского морализма и апелляций к вечным истинам вытесняет прежнюю авторскую безоценочную аналитическую характеристику «архаистической системы» Толстого, противопоставляемой «всякой системе убеждений» (ШГ, 15–16; курсив автора). Эйхенбаум поступает с этой критикой следующим образом. Приведя длинную цитату из Ленина, он как бы принимает к сведению, что «конкретно-историческая постановка вопроса» (в марксистском смысле) чужда Толстому, – и встык продолжает: «Замысел „Анны Карениной“ явился после отказа от конкретно-исторических проблем <…>» (СГ, 180). Получается то, что должно было бы в 1940 г. (да и в 1960‐м, но книга стала уже наследием ученого, и даже в известной мере актом «реабилитации») произвести «объективистский» эффект: такой отказ – это плохо, это непоправимый идеологический изъян, но после и, собственно, вследствие него создается «Анна Каренина».
В ином отношении социально императивный приоритет «конкретно-исторического» подхода оказался не только интериоризирован, но и стал, как уже упоминалось, «творческим импульсом». В 1944 г. в статье (на основе доклада) «Очередные проблемы изучения Л. Толстого» (опубл. – 1946) Эйхенбаум изложил свою концепцию 1938 г. в виде гипотезы (ОПр, 192–200), предлагающей недостающее звено, которое конкретизировало бы ленинскую интерпретацию (и – подразумевается – сделало бы ее более корректной в культурно-историческом и историко-литературном плане). «Процесс эволюции и своего рода перерождения декабристской идеологии», о котором говорилось в статье 1938 г., на сей раз прямо соотнесен с «периодизацией Ленина»: датировка первого периода «не значит, конечно, что вместе с 1861 годом все следы декабризма исчезают, как дым, – в перерожденном новой эпохой варианте они могли продолжить свое существование и во второй, разночинский, или буржуазно-демократический период» (ОПр, 50 и 195).
Но специфика (и тогдашняя злободневность) работы в другом.
Эйхенбаум использовал выход на первый план национальной составляющей государственной идеологии, чтобы акцентировать вопрос о славянофильских отношениях Толстого, в частности – о книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» в связи с «Войной и миром», указав на возможность рассматривать ее «в качестве контекста, а иногда даже подтекста к „Войне и миру“»[641]. В атмосфере конца войны то, что могло быть только дополнением к ШГ (где подробно рассмотрена роль таких фигур славянофильской ориентации, как С. С. Урусов и М. П. Погодин, в генезисе романа), естественным образом выходило далеко за пределы историко-литературного сопоставления. «Обе книги, – отмечал Эйхенбаум, – написаны под впечатлением, с одной стороны, Крымской войны, а с другой – объединения Германии. <…> Обе книги написаны в предчувствии новых войн, которые должны решить проблему России и Европы, и с полной уверенностью в великом будущем России»[642]. Патриотическая консолидация продвигала и подвигала ученого и к идеологическому единению с государством – статья начиналась Данилевским, а заканчивалась Лениным[643] (что без всяких специальных усилий со стороны автора отвечало духу политики Сталина 40‐х гг.; любопытно, что и сам Данилевский проделал эволюцию от социализма к народности, это восхищало Достоевского). Между ними, в центральной части статьи, помещены соображения о жанровой – эпической, отличной от западного романа – природе «Войны и мира». Этому было уделено много внимания еще в ШГ (в том числе интересу Толстого к Гомеру – теперь один из набросков к роману, сочиненный «прямо по образцу „Илиады“ – чем-то вроде гекзаметра», записан в виде стихотворного фрагмента, с расчленением на строки – ОПр, 194). Для 1944 г. выход в окрестности поэтики, отправляющийся от одного чисто идейного объяснения в направлении другого, свидетельствует о некоем новом, если можно так выразиться, психометодологическом равновесии, достигнутом в результате интериоризации 30‐х гг., которая завершилась в военное время уже не в сфере отношений с «марксистско-ленинской теорией», а в силу определенного понимания общенациональной исторической судьбы. Сойтись на «Войне и мире» было легче, чем на «Кратком курсе истории ВКП(б)».
640
В качестве источника следовало бы привлечь сохранившиеся в архиве Эйхенбаума стенограммы его лекций о Толстом, читанных в лекториях ленинградского горкома партии и Ленсовета в середине – конце 30‐х гг., а также выступлений по радио (ср. в письме Г. Л. Эйхлеру от 16 декабря 1940 г.: «Недавно кончил читать целый цикл о Толстом в нашем центральном лектории Горкома – это было ответственное дело: большой зал, много народа. Прошло с успехом» – ТМ-90. С. 271). Возможно, с такого рода деятельностью связано оставшееся в памяти Л. Л. Домгера впечатление от Эйхенбаума тех лет: «…ведь он делал все что надо – до похвалы „Краткой истории“ вкл<ючительно>» [Устинов А. Б. Материалы по истории русской науки о литературе: Письма Ю. Г. Оксмана к Л. Л. Домгеру // Темы и вариации. Сб. статей и материалов к 50-летию Лазаря Флейшмана. Stanford, 1994. С. 526 (= Stanford Slavic Studies. Vol. 8)]. Этот материал требует дополнительного рассмотрения и здесь нами учитываться не будет.
641
Труды юбилейной сессии ЛГУ. Секция филол. наук. Л., 1946. С. 281. В тезисах под сходным названием (Проблемы изучения творчества Л. Н. Толстого // 120 лет Ленинградского гос. университета. Научная сессия <…> 16–20 апреля 1939 г. Тезисы докладов. Л., 1939) указанной проблематики нет. Они ближе к упоминавшимся нами выше статьям 1938 и 1940 гг.; в 1-м пункте фигурируют Ленин и Горький.
642
Труды… С. 283. В ОПр статья перепечатана с восстановлением библиографического аппарата, почему-то отсутствовавшего в публикации 1946 г., но без 1-й главы (занимающей в указ. томе «Трудов» с. 279–283) и без членения на главы вообще, под заголовком «Из статьи…». Фраза: «Если работа в яснополянской школе освещает путь Толстого от замысла исторического романа к замыслу национально героического эпоса, то все же этого еще недостаточно, чтобы понять историко-литературный смысл и историко-литературную закономерность появления в 60‐х годах такого рода произведения» (ОПр, 194) – дана без начальной своей части (купюра не обозначена): «Если книга Данилевского бросает некоторый свет на исторические темы и смыслы „Войны и мира“» (Труды… С. 289). Это достаточно интересный, хотя и вполне рутинный, не связанный с каким-либо особым отношением к автору случай цензурного вмешательства. Причина явно не в отвержении самого Данилевского – в тексте ОПр (185, 192, 198) он цитируется и упоминается – а, по-видимому, в сочувственном изложении его идей в 1-й главе и в том, как это выглядит на фоне официального понимания «национального вопроса» и отношений с Западом. Значение, которое придавал Данилевский «психическому строю наций» (Толстой, как отмечает Эйхенбаум, был близок к этому в «Войне и мире»), неизбежность, по Данилевскому, «великой борьбы» России (на стороне которой «правота и святость дела») с Западом, благотворное воздействие будущей войны на дух русского общества (и Толстой в 1866 г., согласно свидетельству современника, на которое ссылается Эйхенбаум, желал войны «как возбуждения нравственных сил народа») – все эти, сконцентрированные на немногих страницах, этико-историософские концепты, оказавшись созвучными настроениям конца войны, спустя четверть века весьма диссонировали с целым рядом официальных формул (доминирование классового, а не национального критерия, «пролетарский интернационализм», «мирное сосуществование» и т. д.) как чисто «теоретического» и домашнего, так и особенно внешнеполитического применения. В последнем отношении неудобны были также тема объединения Германии в 1860‐х гг. или замечания автора о том, что в «Войне и мире» «самый сильный нравственный приговор произнесен не по адресу французов <…> а по адресу немцев» (ср. о сделанной через несколько лет купюре в тексте ПИЛК, которая была вызвана «неудобством перед ГДР», причем неприличной сочли приведенную Тыняновым цитату из Гейне: ТСб 10. С. 404–405, прим. 5).
Примерно таковы могли быть мотивы цензоров (не обязательно Главлита, возможно – издательских редакторов и/или внутренних рецензентов). Следует учитывать еще и типично позднесоветское обращение с классиками: их старались дистанцировать от всего, что в данный момент признавалось идеологически нежелательным, если оно выходило за пределы уже кодифицированного свода «ошибок» – для Толстого заданного статьями Ленина. Эйхенбаум заметил близость или параллельность Толстого времени «Войны и мира» к «сомнительному» современнику – и ее решили не показывать читателю (соответственно урезав фразу на с. 194, которая в полном виде указала бы внимательному читателю на содержание изъятой главы). Получилось, что автор привлекает только высказывания Данилевского о литературе, не касаясь круга его основных идей, – т. е. получилась ложь в форме сообщения не всей правды.
643
Ср. интересный документ, свидетельствующий об оживлении и попытках обновления советской гуманитарной мысли во время войны, – лекции М. А. Лифшица, читанные флотским офицерам в августе – сентябре 1943 г. Говорилось (или во всяком случае намечено в письменном тексте лекций) о том, что и в западничестве, и в славянофильстве были положительные и отрицательные стороны, причем изложение и характеристики выдержаны в вольном тоне. Данилевский характеризовался как «реакционный публицист, весьма остроумный и образованный». Еще удивительнее, что спокойно реферируются исторические взгляды П. Н. Милюкова, среди которых советский лектор (знал ли он о недавней кончине Милюкова?) также находит справедливые, несмотря на общую негативную их оценку (Лифшиц Мих. Очерки русской культуры. М., 1995. С. 47, 50–51).