Избранные труды по русской литературе и филологии

Вопрос о том, могла или не могла она тогда выйти в свет, – не праздный. Ясно, что после августа 1946 г. до середины, а то и конца 50‐х гг. – не могла. Для 30‐х гг. вопрос остается. Значительная часть посмертной книги известна по довоенной печати (примерно треть – первые три главы – по 35–36‐му тому «Литературного наследства»[637], разделы о генезисе и источниках «Анны Карениной», в том числе пушкинских, – по трем статьям 1935, 1937 и 1941 гг.[638]). Но к книге счет был бы иной, и две цитаты (одна повторяется) из Ленина (плюс одно библиографическое указание на него – см. СГ, 135, 179–180, 18) не могли считаться достаточным идеологическим обеспечением. Возможно, конечно, что в наборном тексте 1940 г. (по свидетельству Г. А. Бялого, набор «погиб во время одной из бомбардировок осажденного Ленинграда» – СГ, 4) требования регламента были учтены автором в большей мере (или еще были бы учтены под воздействием издательства – обстоятельства, скажем, осени и конца 1940 г., от встречи Сталина с писателями до постановления о критике, к этому располагали).

В 30‐х гг. феномен адаптации – интериоризации выглядит иначе, чем в предыдущем десятилетии. Тогда, на начальных страницах ШГ, «классовое» объяснение подхватывалось почти демонстративно, как своего рода игра, нешуточная цель которой заключалась в проверке возможностей его применения – там, где позволяет материал, и, главное, теми, кого понуждают отказаться от собственной методологии. «Литературные группировки уступили свое место группировкам социальным – жизнь выдвинула совершенно конкретные социально-экономические потребности и вопросы» (ШГ, 13). Прямолинейность здесь нарочита, причем окрашена (и здесь, и далее в книге) аллюзией на современность – именно на середину и конец 20‐х гг. О позиции Толстого в конце 50‐х – начале 60‐х гг. говорится так: «Только что найдя себе место в литературе, он выброшен из нее – потому что сама литература, в ее прежнем виде, оказалась ликвидированной. Ему остается вернуться в свой класс <…>». Как легко увидеть, изменения в бытовании литературы и детерминированность положения писателя преувеличены настолько, что ассоциируются прежде всего с советским обществом (не говоря уже о слове «ликвидирована», красноречиво злободневном, – в следующей фразе и появляется вторая лексема из синтагмы «ликвидировать как класс»[639]). За подтверждением надо обратиться к статье «Литературный быт», где, наоборот, характеристика современного бытования литературы сопровождена таким сравнением: «Случилось нечто, напоминающее нам положение русской литературы и русского писателя в начале 60‐х годов, но в гораздо более сложных и незнакомых формах» (ЭОЛ, 430). В ШГ это усугубление перенесено из современности на 60‐е гг. (хотя само сравнение опущено) – соответственно все убывавшей возможности обсуждать «сложные и незнакомые формы», которые, таким образом, – в порядке ли адаптации, интериоризации, самотерапии или всего вместе, «синкретически» – мыслятся уже как «знакомые», имеющие прецедент и даже испытанные на Льве Толстом. Между тем характеристика 60‐х годов в ШГ не содержит и упоминания о перемене цензурного режима – как, впрочем, и вообще об изменении политических условий (эти сведения подорвали бы аллюзионную инверсию) – так что и в чисто фактологическом отношении описание эпохи не вполне адекватно.