Избранные труды по русской литературе и филологии

Рассматриваемая запись (она понадобится еще неоднократно) представляет собой один из заключительных эпизодов долгих личных отношений с официальной доктриной, прежде всего с ленинской схемой Толстого. Обратимся к другим эпизодам – тем, что связаны с работами самого Эйхенбаума о Толстом.

Ни в ПГ, ни в ШГ ссылок на Ленина нет, но и общеобязательными его характеристики Толстого стали считаться позднее – ближе к середине 30‐х гг., когда «легальные» различия между марксистами и немарксистами окончательно отошли в прошлое[628]. (Для конца 20‐х гг. ср. цитаты из Ленина и Плеханова и общий марксистский антураж в двух статьях М. М. Бахтина, которые выполняли роль, как стали тогда говорить, конвоя в томах собрания художественных произведений Толстого, выходившего под редакцией К. И. Халабаева и Эйхенбаума[629].) В концовке статьи 1935 г. «Творческие стимулы Толстого» ленинская схема использована скорее в порядке соблюдения идеологического этикета, вместе со вторым его элементом – цитацией воспоминаний Горького о Толстом и Ленине (см. ОПр, 89–90). Этот второй элемент мог бы служить любопытной иллюстрацией к опоязовским положениям о канонизации и деканонизации. В момент появления воспоминаний Горького о Толстом они воспринимались как деканонизирующие[630], в 30‐х гг. – стали «младшей» частью советского толстовского канона, «старшая» часть которого была образована статьями Ленина и его высказываниями, переданными в горьковском же мемуаре о нем. Подхваченный в статье Эйхенбаума парадокс о графе-мужике (подхваченный более или менее риторически: «В нем как будто скопились в последний раз все силы русского кондового земельного дворянства <…> Противоречия привели к исходному пункту: помещик обернулся мужиком») вскоре станет для него «творческим стимулом» и зерном концепции, связывавшей Толстого с декабристской рефлексией по крестьянскому вопросу и с декабризмом вообще (тогда как у Ленина Толстой – выразитель коллизий пореформенной России). Сопоставление Толстого и Ленина – а Эйхенбаум проводил такое сравнение в статье «Ораторский стиль Ленина» (1924) – уже не вполне соответствовало официальному культу основателя государства[631], но эта вольность еще возможна: «Героика Ленина и героика Толстого – такие же исторические контрасты, как эпос и трагедия». Подобным же образом в 40‐х гг. непозволительно было бы так акцентировать толстовскую формулу «энергия заблуждения», как сделано в статье 1935 г. (ОПр, 87 и сл.), где «заблуждения» и разоблачены, и защищены авторитетом Ленина. Здесь находим и то самое противопоставление рационального, мыслительного и внерационального, «инстинктивного» (в смысле Толстого, уподоблявшего «бессмысленный и неудержимый инстинкт художественности некоторых людей» инстинкту сексуальному – см. ОПр, 87–88), о котором говорится в записи от 17 сентября 1957 г. («не только мысль»). Но в статье акцент обратный: искусство несводимо к стихийному, а трудность согласования двух начал разрешена апелляцией к ленинской схеме, предуказывающей художественному творчеству место в социально-историческом процессе, – спустя 20 лет, как мы видели, констатирована уязвимость и недостаточность этого понимания, общепринятого в советском обществе, от школы до академической науки.