Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

Так что же удивительного в том, что, уже имея и всем сердцем принимая такую литературу и такое искусство, герои кочетовского романа голосуют за продолжение славных традиций и решительно отвергают наплевательско-критиканское «искусство» разных томашуков, «вещуний» и «заезжих литераторов», подпевающих зарубежным разносчикам идеологии буржуазного мира. Всяким ревизионистско-нигилистическим потугам в области литературы и искусства и сомнительным «творениям» вынес приговор сам народ — вот в чем суть вторжения Ершовых, Горбачевых, Козаковых, Чибисова и других героев в дискуссии и споры по якобы «недоступным» для них «тайнам» художественного творчества. Все это и придает суровому, драматически напряженному роману глубинный, народный оптимизм.

Потерпел сокрушительное поражение и, казалось бы, совершенно неуязвимый Орлеанцев, который не чета всем этим припадочным «вещуньям» и трусоватым томашукам, — настолько он умен, крепок и оборотист.

Орлеанцев не имеет прямого отношения к литературе, он только пописывает и время от времени печатает публицистические статьи вроде своих «Записок инженера». Но он имеет самое непосредственное отношение к идейной борьбе. А главное — он скрытый организатор всех столкновений и конфликтов, возникающих с его появлением на металлургическом заводе. Зарождаясь как нравственные, конфликты, вызванные злой волей Орлеанцева, неизбежно перерастают в производственно-общественные, социальные, а в условиях острой идейной борьбы и в идеологические.

Кое-кто из критиков недоумевал: как могло случиться, что умный, образованный, волевой человек, неплохо воевавший на Отечественной войне, затем занимавший высокие посты в министерстве, скатился до интриганства и пошлого шантажа? Писатель, говорили, недостаточно мотивировал это перерождение. Почему же недостаточно? Из романа все ясно. Ясно, но не так все просто.

С юных лет Орлеанцев стремился к тому, «чтобы всегда быть первым». И в школе, и в вузе о нем говорили: «Наша гордость». После окончания института его взяли в наркомат, с началом войны по мобилизации оказался на фронте. И здесь стремился быть «всюду первым, только первым, преодолевая все: страх, усталость, любые невзгоды». Начал с огневого взвода лейтенантом, а завершал поход подполковником в артиллерийском управлении штаба фронта — «весь в орденах». После войны вернулся в наркомат, ставший министерством. «И здесь он круто пошагал в гору. Перед ним открывались большие перспективы. Вот-вот должен был стать начальником одного из главных управлений. А там?.. Там недалеко и до министерского кабинета, и... Даже дух захватывало от дальнейших возможностей».

Что ж, стремление быть первым, идти впереди — очень хорошее качество, если оно продиктовано желанием сделать для народа как можно больше и как можно лучше. Но у Орлеанцева стремление к первенству со школьных лет диктовалось только честолюбием, желанием всегда быть на виду, блистать и удивлять. С годами он уверовал в свою исключительность, честолюбие переросло в жажду власти, в холодный, расчетливый карьеризм. А все это стимулы при социализме ненадежные, рано или поздно, будь ты даже «сверхчеловеком», споткнешься. И Орлеанцев споткнулся — казалось бы, случайно, но закономерно. Не откройся людям его моральная нечистоплотность — открылось бы что-нибудь другое в облике этого человека.