Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

За какие-нибудь год — полтора Орлеанцев успеет причинить немало зла хорошим, честным людям, а его пособник, озлобленный клеветник и склочник Крутилич, явится если не прямым, то косвенным виновником преждевременной смерти замечательного большевика Ивана Горбачева.

Так кто же он такой, Константин Романович Орлеанцев? Какова социальная сущность этого персонажа, написанного, по образному выражению А. Дымшица, «раскаленным пером»?

Он очень сложен, этот Орлеанцев. Недаром сам он проповедует: «Идеальных людей не существует. Каждый из нас одной стороной хорош, другой стороной непременно плох». Ему возражают: «Не может быть, чтобы все были двухсторонние». Да, да, уверенно отвечает Орлеанцев, — «все двух-, трех-, пяти- и еще более сторонние. И чем этих сторон больше, тем богаче натура, тем она интереснее».

Орлеанцев судит о богатстве человеческой натуры со своей колокольни. Сложность сложности рознь. Есть сложность таких безграничных личностей, как Пушкин, Толстой и Ленин, и есть сложность мещанского строя души, о которой М. Горький писал:

«Люди очень сложны, и, к сожалению, многие уверены, что это украшает их. Но сложность — это пестрота, конечно, очень удобная в целях приспособления к любой данной обстановке, — в целях «мимикрии».

Сложность — печальный и уродливый результат крайней раздробленности «души» бытовыми условиями мещанского общества, непрерывной, мелочной борьбой за выгодное и спокойное место в жизни»[141].

Вероятно, Орлеанцев этих слов Горького никогда не слышал, иначе он не гордился бы своей мещанской «сложностью» с ее пестротой, подменяющей подлинное духовное богатство. Родившись лет за пять до революции и формируясь как личность в годы борьбы за социализм, Орлеанцев, в отличие от миллионов своих сверстников, вырос, да так и остался мещанином, индивидуалистом до мозга костей. Он такой же обыватель, как и Шувалова, но покрупней, помасштабней. В отличие от «блистательной» Серафимы Антоновны, довольствующейся достигнутым, Константин Романович неудержимо рвется ввысь, претендуя на исключительное положение в нашем обществе.

Способами «мимикрии» Орлеанцев владеет в совершенстве. «Гений современного мещанства, — писал В. Архипов, — Орлеанцев дьявольски живуч. Его умение приспосабливаться поразительно; он, как маг и волшебник, проникает сквозь любые щели, может обмануть даже опытных людей; никакие изменения не застанут его врасплох. Прибавьте сюда, что Орлеанцев умеет работать и, если это сулит ему большие личные выгоды, работает вдохновенно — и вы поймете секрет плавучести корабля Орлеанцева: торпедировать его очень трудно»[142].

Непременное условие приспособленчества и «мимикрии» человека с мещанским, бюргерским строем души — беспринципность. Орлеанцев отменно беспринципен: с догматиками он догматик, с ревизионистами — ревизионист, на массах, не приемлющих ни догматизма, ни ревизионизма, — прогрессивно, демократически мыслящий гражданин и патриот. Ведь совсем недавно Орлеанцев опубликовал свои «Записки инженера», утверждая изжившие себя принципы руководства промышленностью, а вот уже, пристраиваясь к общественной критике этих принципов, печатает нечто прямо противоположное «Запискам».