Избранные труды по русской литературе и филологии

Как уже сказано, происходившее после 1956 г. вернуло Эйхенбаума к контексту «основного вопроса». Он четко зафиксировал эту повторность в связи с одним из оттепельных эпизодов. 23 апреля 1957 г. он выступал в Союзе писателей – лекция называлась «Из наблюдений и размышлений над замыслами, текстами и работой русских классиков» и, судя по подготовительным записям, была повернута к злободневным литературно-общественным коллизиям. 1 мая Эйхенбаум записал, что «получил любопытное письмо от незнакомого <…> журналиста З. Л. Дичарова» (одного из слушателей лекции) и ответил ему; текст ответа приведен в дневнике[620]. «<…> Мы за последние 20–25 лет так далеко отошли и от правды и от искусства, – писал Эйхенбаум, – что нам надо еще суметь найти к ним обратный (или вернее – новый) путь». Традиционная эстетическая формула наполнена здесь сугубо советским содержанием. Цифры проводят границу порчи по началу – середине 30‐х гг.; поскольку в лекции и этих письмах обсуждались главным образом литературные дела, Эйхенбаум имел в виду не собственно политическую историю, а не сбывшиеся после ликвидации РАППа надежды, репрессивно-бюрократический Союз писателей и прежде всего роль литературы как прислуги власти. Существенное колебание – 20 или 25 лет – объясняется, по-видимому, рефлексией (конечно, скрытой от адресата) относительно собственного «исторического поведения»: чем короче отрезок порчи (особенно если начать его прямо с 1937 г.), тем легче заново утвердить итоги интериоризации, в чем столь нуждался в 1956–1957 гг. Эйхенбаум.

Этот «обратный путь» должен, как можно понять, вести к ситуации, сравнимой с тем, что осталось по ту сторону хронологической границы, – с серединой или еще концом 20‐х гг., когда учено-литературное сословие имело некоторый ресурс маневра, даже началом 30‐х (последние «дипломатические» эпизоды в отношениях формалистов с идеологическими властями[621], последние шутки, вроде каламбура Эйхенбаума в письме Шкловскому от 10 июля 1932 г.: «Как у тебя дела с квартирой? Я ведь тоже собираюсь жить в надстройке – авось там стану марксистом»[622]). При этом «обратный путь», вероятно, представлялся ему параллельным официальному политическому курсу «восстановления ленинских норм» и «соблюдения социалистической законности».