Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

В некоторой степени частое размывание границ между жизнью и текстом у Афиногенова было следствием того, что профессиональный драматург не мог не осмысливать свою жизнь в категориях драмы. Но на более фундаментальном уровне оно выражало попытки советского коммуниста сопрячь «субъективное» Я с «объективной» реальностью. В данном случае драматургический талант Афиногенова лишь придавал литературную форму стремлению, которое он разделял с другими коммунистами своего времени. Организованный в соответствии с литературно-историческим сценарием рассказ Афиногенова о себе напоминает повествование Леонида Потемкина, но сценарий драматурга значительно превосходил сценарий студента-геолога в смысле интенсивности и уровня символического поведения. Оба они считали себя «инженерами человеческих душ», несущими большую историческую ответственность, но агитатор Потемкин работал в аудиториях, насчитывавших в лучшем случае несколько сот студентов, а пьесы Афиногенова доходили до миллионов зрителей. Опиравшийся на традицию, восходившую к литературным критикам XIX века Белинскому и Чернышевскому, Афиногенов знал, что его статус идеолога, пропагандирующего новые исторические формы жизни для массовой аудитории, будет обоснован и эффективен, только если он сам станет образцом продвижения к новой жизни.

Однако в отличие от своих дореволюционных предшественников, которые могли свободно фантазировать об идеальном будущем и людях, которые будут в нем жить, Афиногенов работал в условиях ограничений, налагавшихся коммунистическим государством, вождь которого считал себя вправе определять конкретные стадии, которые проходит в своем развитии советский строй. На драматурге-коммунисте Афиногенове лежала ответственность раскрыть историческую работу, ведущую к идеальному будущему, но роль законодателя истории, на которую в прошлом претендовали русские писатели, принадлежала теперь Сталину. Показывая, насколько интеллектуально и эстетически трудной была задача истолкования истории под бдительным оком Сталина, дневник Афиногенова демонстрирует и то, что положение «сталинского писателя» предоставляло возможности самореализации, недоступные обычным советским гражданам[421].