Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

В своем труде Потемкин утверждал, что не слишком приблизился к идеалу нового человека: «Я получил высшее образование, но еще далеко не достиг того, к чему стремился. Пусть представитель будущего живет так, как мечтал я жить». Он объяснял свои несовершенства исторически, говоря, что живет лишь на заре социалистической эры. Ранее, в середине 1930-х годов, он с апломбом заявлял, что советское настоящее рождает людей не менее прекрасных, чем Венера Милосская, но теперь момент появления таких людей был перенесен в будущее, пусть и недалекое. Время классического совершенства, отмечал Леонид, «недалеко… люди [тогда] будут так же прекрасны, как Венера Милосская, и отношения людей, по выражению К. Маркса, будут ясны и прозрачны, как горный кристалл»[413].

Поскольку субъективность Потемкина была исторически детерминирована, он осуществлял переоценку собственного чувства исторического прогресса, основываясь на диагнозе развития собственной личности. Если с возрастом он не становился неизменно чище, то это должно было означать, что история пока не достигла того этапа развития, наступление которого он прежде видел как уже свершившееся. Новое ощущение своего несовершенства, нашедшее отражение в записях 1942 года, предполагало, что на самом деле новый человек еще не родился. Образ нового человека, как показывает случай Потемкина, было крайне трудно в полной мере воплотить. Этот идеал казался наиболее осязаемым в борьбе за приближение к нему, но прочно и надолго усвоить его пока не представлялось возможным. В конечном счете коммунистический субъект как незавершенный, длящийся проект оказывался важнее претензии на совершенство, приносящей только меланхолию и депрессию.

То, что написал Потемкин в период сталинизма, важно с точки зрения понимания коммунистической субъективности — образцовых и высоко оценивавшихся в тот период характеристик личности, а также того, как молодой коммунист соотносил себя с этими ценностями и пытался превратить их в ядро своей биографии. Потемкин, который вел дневник с ранних лет, жаловался на свою «узкую субъективность», близорукую сосредоточенность на внутреннем мире, неспособность изобразить «подлинную жизнь», которую он отождествлял с трудовым коллективом. В середине 1930-х годов самооценка Потемкина резко изменилась: когда было объявлено об успешном создании основ социализма и провозглашено возникновение «нового» социалистического человека, он начал представлять себя в соответствии с этим новым идеалом. Подобный сдвиг в представлении о себе облегчало то, что в социалистической личности реабилитировались черты (в частности, культура и духовность), которые Потемкин осознавал своими, но ранее был вынужден отрицать; однако этот переход Леонид истолковывал в категориях диалектического развития собственной личности.

Потемкин неоднократно подчеркивал, что сущность нового человека, с его точки зрения, следует искать не в поведении, не во внешности или одежде, а внутри, в душе, воспитанной соответствующим образом. Этот подход обогащает наше понимание первого поколения молодых советских граждан, особенно выдвиженцев, которых историки ранее определяли по их стремлению к внешней культуре и формальной цивилизованности. В описаниях Потемкина «культурность» всегда находилась на заднем плане по отношению к воспитанию личности — понятию, охватывающему образование, нравственные устремления, общественно-политическую деятельность и эстетическое самовыражение. Если выдвиженцы обычно изображаются карьеристами, новыми буржуа, глухими к советским революционным ценностям, то Потемкин последовательно формировал себя в героико-романтическом ключе. Стремясь преобразовать и усовершенствовать свою личность, он включал себя — отчасти сознательно, а отчасти неосознанно — в генеалогию революционного жизнетворчества, восходившую через Горького и Ницше к русским романтикам, которые одними из первых занялись поисками нового человека.