Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Дневниковый самоанализ позволил Афиногенову увидеть разложение своей души. Успех первых пьес принес ему славу и способствовал тому, что он стал предаваться житейским удовольствиям. В результате его охватили лень и самодовольство, и он перестал бороться. 1 января 1935 года, оглядываясь на прожитый год, он писал: «Смятение, тоска, и метание, и поиски самого себя в постоянной неуверенности… И только теперь вдруг стало ясно видно, что дальше так жить нельзя». Через год, в конце декабря 1935 года, он отмечал: «Ничего не сделано настоящего, год прожит за счет сделанного в прошлом году. Это ль не паразитизм?»[438] Пустота и отсутствие развития свидетельствовали о разложении, потому что быть коммунистом означало в постоянной борьбе продвигаться вперед, в соответствии с неумолимым ходом истории. Недатированная заметка Афиногенова «Расставание», относящаяся к тому же периоду, свидетельствует о масштабе кризиса. Заметка была посвящена Дженни, только что покинувшей Афиногенова и вернувшейся в Соединенные Штаты после того, как она нашла его любовные письма к одной молодой актрисе. В тоне резкого самообвинения Афиногенов вспоминал, как он стоял рядом с ней в день расставания, но внутренне ощущал себя вдалеке от нее «и не чувствовал ничего, кроме всяких копаний и нытья по поводу самого себя. Мелкий честолюбец и черствец. Милая, родная когда-то, сделавшая так много для него, воспитавшая его характер и волю, его жена часто гордилась плодами своих рук: вот какой вырастает человек из слабовольного и хилого духом парня. Но через два года все это воспитание сдунуло, как одуванчик, он потянулся на старое, а ей надо было начинать сначала». Характеристика, данная здесь Афиногеновым самому себе, фактически повторяла мнение Бориса Игрицкого о том, что его друг был беззаботным и испорченным «маменькиным сынком». Но заметка Афиногенова свидетельствовала также о том, насколько органична для писателя была культура критического самоанализа, и о том, что он рассматривал жену, а также друзей вроде Игрицкого как исповедников, помогающих обрести стойкость, которой ему недоставало. (Дженни впоследствии вернулась к мужу, но когда именно это произошло, неясно[439].)