Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

В «Страхе» показан трудный путь несоветской интеллигенции к признанию и поддержке советской власти. Профессора в этой пьесе начинают понимать, что в прошлом буржуазные предрассудки искажали суть их исследований, приводя к убеждению в том, что все человеческое поведение определяется базовыми физиологическими стимулами и что основным стимулом в советских условиях является страх (политических уклонов и чисток, арестов и высылок). Этот страх, утверждали они, парализует советских граждан точно так же, как кроликов в их лаборатории парализует вид удава, после чего животные покорно ждут смерти в тисках змеи. По ходу пьесы профессоров ошеломляют энтузиазм и энергия таких молодых коммунистов, как Елена, — не слишком образованных и отличающихся пылкой преданностью социализму. В конечном счете они осознают, что советская власть, создавшая таких исключительных людей, действительно мыслит «в перспективе веков», и с готовностью включаются в коллективное строительство. Счастливый синтез буржуазной науки и коммунистической политики скрепляется рассказом Елены (ставшей тем временем директором института) Боброву о том, что во время краткой деловой командировки она прочла «Фауста» Гете. Эта неутомимая, все схватывающая на лету молодая пролетарка легко усваивает прогрессивные элементы буржуазного прошлого, но отрицает то, что не считает общественно полезным. Елена устраивает в своей коммунальной квартире символическую генеральную уборку и просит Боброва вынести имущество дамы-аристократки, отказывающейся отречься от своего отсталого образа жизни.

Пьеса дает понять, что коммунистическое государство сокрушает отнюдь не всякую личность, как того боялся Бобров. Оно приглашает в свою коллективную паству любого, кто проявляет искреннее желание включиться в строительство. Более того, оно воспитывает юное поколение бесстрашных оптимистов, которые станут истинными хозяевами социализма. Страх ощущают только те, кто противопоставляет себя истории, кто препятствует строительству: вместе со своим бесполезным имуществом они будут выметены во время генеральной уборки и уничтожены, как никому не нужный севрский фарфор[420].

Во время написания пьесы Афиногенов не предвидел, что в 1937 году сам станет жертвой репрессий, подобных описанным в «Страхе». По мере развертывания сталинской «большой чистки», затронувшей наряду с тысячами других людей и самого драматурга, он стал фиксировать свой опыт не в пьесах, а в личном дневнике, превратившемся в своего рода интимный театр, в котором Афиногенов ставил драму собственной жизни. Афиногенов, жизнь которого в 1930-е годы хорошо отражена в пьесах, публичных выступлениях и письмах, рассматривал угрожавшую ему чистку как время исторических возможностей. В этот момент ветер истории подул ему прямо в лицо, и его собственная драма вышла на всемирно-исторический уровень. Он считал 1937 год поворотным пунктом и в личном развитии, и в развитии советской системы. С его точки зрения, политика очищения, к проведению которой приступил Сталин, свидетельствовала о том, что необходимо приступить к аналогичной кампании самоочищения.