Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В статьях 1927 г. и предисловии к первому тому монографии о Толстом (ПГ, 5–6) говорилось, что занятия «литературным бытом» вызваны положением как литературы, так и литературоведения, но вопрос развернут в сторону чистой методологии и эволюции формальной школы, как если бы государственного давления не было. Автор явно надеется на то, что внешние условия столь важной для него и его коллег эволюции хотя бы не ухудшатся (те же надежды сделали возможным появление «Тезисов» Тынянова и Якобсона). В «Моем временнике» жестко ироническая характеристика литературной современности доведена, как кажется, до черты, за который – не будь цензурной возможности – последовал бы новый шаг (после перепечатывании здесь же статьи «Литературный быт») в осмыслении статуса советской литературы. Действительно, если писатель «фигура в общем гротескная <…> обычно он мыслит неправильно» и «любой читатель выше его – уже по одному тому, что у читателя, как у гражданина по специальности, предполагается выдержанная, устойчивая и четкая идеология», тогда как рецензенты «настолько же выше и значительнее любого писателя, насколько судья выше и значительнее подсудимого» (133)[612], – то это совершенно новое, исторически беспрецедентное состояние литературы. Соседние ремарки еще добавляют остроты («Ленинград привык к мысли о том, что наше время нашло во всех вопросах подлинную и окончательную истину. А если так, то к чему и о чем диспутировать?»), однако не стоит думать, что за ними скрывались некие политические мечтания, тем более «антисоветские». Для истории советской интеллигенции и относящихся сюда индивидуальных биографий следует различать «отношение к революции» и сюжеты, стратегию (а далее и тактику) адаптации – интериоризации. В данном случае (как, конечно, и во многих других) искомым мыслилось сочетание исторически генерированной и располагавшей большим (казалось, неограниченным) ресурсом исторического времени «диктатуры пролетариата», которая исключала свободную игру общественных сил, с минимально необходимой свободой в сфере культуры, с игрой и конкуренцией сил литературных. Иначе говоря, вместо прежней свободы в либеральном (гуманистском) смысле слова «новый мир» должен выработать свою. Мандельштам называл это «гуманистическим оправданием грядущей социальной архитектуры» – чего и ожидали всю советскую эпоху; Эйхенбаум в статье о конституции ухватился за сталинские высказывания[613].
Весь круг подобных вопросов заново приобрел актуальность примерно через 20 лет после того, как они стали уясняться, – в короткое время надежд в конце войны и сразу вскоре. Тем сильнее переживался крах, разразившийся в августе 1946 г. и повлекший унизительное, хотя и сравнительно пассивное, участие в кампании против Ахматовой и Зощенко (согласно дневнику, сказанное им на писательском судилище 19 августа «звучало некоторым отличием от вполне подлых речей» остальных: Пбж, 190, 37; легко представить, как мало было ему этого «некоторого отличия»)[614]. Через месяц (25 сентября) на аналогичной процедуре в ИРЛИ он «признал ошибки» (ими считались лекции об Ахматовой), «очень существенные, совершенные в силу политической наивности, а не продиктованные злостным намерением» (см. прим. 47), – и уже не могло быть и речи о том, что «есть ошибки и ошибки». Следующее унижение зафиксировано текстом (см. Приложение II), написанным в связи с кампанией 1947 г. против «школы Веселовского» (если не самой жестокой, то самой нелепой из послевоенных кампаний). Происходившее доказывало, что интериоризация не только не давала права и возможности хотя бы в некоторой мере самостоятельного общественного поведения, но и не спасала от мучительной адаптации к очередным идеологическим предприятиям власти.
Когда в 1949 г. удар пришелся по самому Эйхенбауму (изгнание из печати, увольнение из университета и Пушкинского Дома, произведенное во время тяжелейшей болезни[615], нападки в прессе, начавшиеся, впрочем, уже в 1946 г., но теперь сделавшие его объектом большой персональной травли), испытанию подверглись итоги интериоризации 30–40‐х гг. Именно это – в глубине дислексии, о которой говорится в дневнике – например, 23 июня 1951 г.:
612
Следует учитывать, что книга вышла сразу после кампании против Пильняка и Замятина, в октябре или начале ноября 1929 г. (а не до нее, как ошибочно сказано у К. Эни: Any C. Op. сit. P. 113).
613
Усиление «гуманных» мотивов в политике власти и было отчасти связано с объявленной в феврале 1935 г. (на VII съезде Советов) подготовкой новой конституции. В постоянном чередовании усиления и ослабления репрессий уже 1934 г. отмечен «потеплением» (Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930‐е годы. М., 1996. Гл. 3). Ужесточение после убийства Кирова и «гуманизация» (политически-пропагандная, но и реальные послабления, как в юридическом положении «лишенцев», хозяйственном – колхозников, после разрешения иметь приусадебный участок, и т. д.) происходили параллельно. Выступая 26 декабря 1934 г. на совещании с металлургами, Сталин перенес политический акцент с техники на «людей, овладевших техникой», – «их надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает облюбованное садовое дерево». 15 февраля 1935 г. в Комиссии для рассмотрения примерного устава сельскохозяйственный артели: «Коль скоро имеется семья, дети, личные потребности и личные вкусы, то с этим нельзя не считаться. И вы не имеете права не считаться с личными бытовыми интересами колхозников». 4 мая 1935 г. перед выпускниками военных академий (развивая цит. тезис 1934 г.): «Старый лозунг – „техника решает все“ – должен быть теперь заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что „кадры решают все“. <…> Лозунг „кадры решают все“ – требует, чтобы наши руководители проявляли самое заботливое отношение к нашим работникам <…>». Здесь же было сказано, «что самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры». К этой серии высказываний относится и знаменитое «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее» (Сталин И. В. Собр. соч. М., 1956. Т. 14. С. 62, 66, 75, 97). Политику «предконституционной» стабилизации выражали и не менее знаменитая реплика «Сын за отца не отвечает» (на совещании передовых комбайнеров 1 декабря 1935 г.) и брошенный Сталиным 2 мая того же года в речи на приеме участников первомайского парада оксюморон «беспартийный большевик» («За всех большевиков: партийных и непартийных <…> за здоровье отважных, партийных и непартийных большевиков!» – Там же. С. 68. Не следует ли считать, что датируемое апрелем – маем 1935 г. стихотворение Мандельштама «Ты должен мной повелевать…», с концовкой «Я – беспартийный большевик, / Как все друзья, как недруг этот», написано после опубликования речи Сталина в «Известиях» 4 мая?).
614
Некоторые впечатляющие детали см. в воспоминаниях дочери в: Эйхенбаум Б. М. «Мой временник»… Художественная проза и избранные статьи 20–30‐х годов. СПб.: ИНАПРЕСС, 2001. Приложения. С. 636–637. (Таинственную пунктуацию заглавия воспроизводим по титульному листу; еще более загадочен подзаголовок, поскольку среди текстов, помещенных в разделе статей, шесть написаны до 1920 г. и один в 1958‐м.)
615
О послевоенных идеологических кампаниях, разгроме филологического факультета Ленинградского университета, травле ученых см.: Азадовский К., Егоров Б. «Космополиты» // Новое литературное обозрение. 1999. № 36; Добренко Е. Метафора власти. München, 1993. Раздел «Свет над землей»; Бабиченко Д. Л. Писатели и цензоры. М., 1994. Гл. III. О болезни – втором инфаркте – см. в воспоминаниях О. Б. Эйхенбаум, указ. в прим. 10, с. 637–638 [речь, однако, должна идти не о 1948‐м, а о 1949 г.; согласно дневнику, в 1948 г. (26 июля) произошел первый инфаркт, через полтора месяца Эйхенбаум встал с постели], воспоминаниях Ю. М. Лотмана и Л. М. Лотман (Лотмановский сборник. М., 1995. [Вып.] 1. С. 68, 148). Приводим письмо Эйхенбаума к Ю. Г. Оксману от 2 июня 1949 г.:
Милый, дорогой Юлиан Григорьевич!
Спасибо тебе за ласковое письмо. На этот раз я, действительно, чуть не помер. Врачи говорили, что я «переплюнул» медицину, п. ч. по (их) законам я должен был кончиться.
Месяц я пролежал дома, а с 29 марта – в больнице. Теперь все благополучно: 5-го я переезжаю в санаторий, где пробуду июнь и июль. Это в Сестрорецком курорте – так называемый «лесной санаторий» в парке на берегу. Навестишь меня? Было бы неплохо. Как и где буду работать с осени, еще не знаю. В Институте – мерзость запустения. В науке царит Пиксанов – Жавер (из «Отверженных»). В Университете мне трудно – сил нет читать лекции и пр. Я все-таки сломался.
Писать мне тоже еще трудно – нервы не в порядке.
Будь здоров! Целую тебя.
Твой Б. Эйхенбаум
(РГАЛИ. Ф. 2567. Oп. 1. Ед. хр. 1034).От Эйхенбаума скрывали, что он уволен с обоих мест работы. О Н. К. Пиксанове в 1949 г. см. в указ. воспоминаниях Ю. М. Лотмана и статье К. М. Азадовского и Б. Ф. Егорова (С. 109, 123–124). См. также: Азадовский М., Оксман Ю. Переписка. 1944–1954 / Изд. подготовил К. Азадовский. М., 1998. С. 107, 109 (прим. 16).
Выздоровление было ознаменовано тремя подряд нападениями «Звезды» (в № 7, 8, 9). Он пробовал обращаться наверх; 28 сентября в дневнике записано: «Телеграмма от <Н. Л.> Степанова, что письмо Суслову передано 24.IХ». Сохранился черновик письма (также осени 1949 г.) «генеральному секретарю Союза советских писателей товарищу Фадееву А. А.» – Эйхенбаум пытался подробно защищаться и в заключение заявлял: статьи в «Звезде» «приговорили меня к высшей (для литератора) мере наказания: я не могу печататься. Это жестоко и несправедливо. Я полагаю, что Союз писателей должен снять с меня эту незаслуженную мною кару <…>» (РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. Ед. хр. 293).