Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Знаю без тебя, — огрызнулась Кира, леденея от мысли, что прогуляла полдня, у Лидии Стахиевны так ничего не добилась, аппаратуру не перевезла.
Кира проснулась на другой день в половине девятого и поняла, что все кончено. Мусатов уже здесь. У нее трещала голова, болело горло, видно, на глиссере простудилась.
Кира побежала вниз и увидела Сердечкову на диване-саркофаге. Маруся вскочила.
— Почему вы нас не встретили? Почему нет номеров? Подготовлено ли на заводе?
Из недр толпы появился Мусатов в кожанке на молнии и в берете с хвостиком, вертя в руке ключ с биркой. За ним мрачной тенью шел Саня Куманек.
— Номер с диваном. Я от директора, — сказал Мусатов, не глядя на Киру. — Вы в нем будете жить, Кира, вместе с Марией Георгиевной. В номере есть телефон, он вам необходим. Мы же пока — в общежитии. И с этим всё. Всё! — повысил он голос, заметив ее движение. — Приборы перевезли?
— Как же! — закричал Санька, чуть не рыдая. — Она вчера весь день прогуляла, Виктор Кириллович, до самого поздна! На моторке, в ресторане, черт те где!!
— Вы что, в своем уме? — спросил Мусатов Киру, и даже Маруся втянула голову в плечи. — А ты, Куманек, попросту негодяй. Тебя, что ли, спрашивают? У нее у самой языка, что ли, нет? Доносчик, ябеда… Какого черта я с тобой возился!
Глаза его сузились — две щелки, лицо посерело.
— Ладно, за дело.
Толю и Куманька он отправил за злополучной аппаратурой, чтоб ее привезли наконец.
— А мы пойдем к Куркину в «деревянку», — заявил Мусатов, вспомнив, как для краткости называют на заводе деревообделочный цех.
Он любил для почину снимать там, где у него водились друзья.
Но Марусе хотелось в конструкторский отдел. Она считала, что снимать надо «с самого начала». Мусатов сказал, что ведь в монтаже все станет на свое место. А ему ловчее — с «деревянки».
— А мне ловчее с конструкторского!
Они поспорили. Мусатов настоял на своем. Маруся надулась.
Скверное начало. Он был зол и не скрывал этого.
— Я и на себя попрошу пропуск, — сказала Кира. — Можно, Виктор Кириллович?
Как он отчитал Куманька! Но как она сама виновата!
— Вы что, на заводе еще не были?
— Не была, — соврала Кира.
Если только он сейчас не скажет: «вы уволены, возвращайтесь в Москву», она так станет работать, так работать, что он оторопеет!
— Хорошо. Пошли.
Кира кинулась к телефону.
Два дня спустя, едва «деревянка» осветилась лучами «пятерок» и «двоечек», ламп, расставленных в разных концах цеха, как все преобразилось, будто в первый день весны. Стружка золотится и крепко пахнет, как в сосновом бору.
Рабочий Куркин — колоритная фигура. Ему уже под семьдесят. Высокий, сухой, как старый ствол, весь пропахший смолой и древесиной, в кожаном фартуке мастерового; из кармана торчит складной желтый метр, за правым ухом карандаш, за левым папироска «звездочку».
Здесь, в цехе Куркина, не увидишь щегольских синих спецовок и клетчатых рубах, как в токарно-механическом скажем, в инструментальном или в том же сборочном — гордость завода. Люди носят блузы, фартуки, и все работают в головных уборах.
Даже мальчишки-«ремесленники» тут не озоруют, ходят вразвалочку, солидно. Женщин в «деревянке» нет. «Деревянка» цех подсобный, не баловень завода. Вагон-то цельнометаллический, так что естественно — металлообрабатывающие в центре внимания и дирекции, и парткома, и фабкома. Но твоя задача, режиссер Мусатов, убедить зрителя в том, что без такого вот, второстепенного, «бокового», цеха, как говаривает Сидор Григорьевич Куркин, не сладилось бы дело и у основных. А ну-ка, попробуй! В цехе Валерьяна Михайловича будут иные трудности. Там величаво, как в симфоническом оркестре, должна зазвучать тема Большого труда. Там все ритмично, масштабно и даже несколько парадно. Там будут выигрышные, эффектные кадры.
Сам Валерьян Михайлович тоже эффектный. Он сед, голубоглаз, красив и одет безупречно. В «закуте» Не сидит. В его обширный кабинет с креслами, коврами и мраморными пепельницами вы поднимаетесь на лифте. Кабинет двухсветный — вид на озеро и вид на цех, — балкон повис, как орлиное гнездо, над рельсами, вагонами, паровозами, бесчисленными грузоподъемными приспособлениями. С балкона Валерьян Михайлович отдает распоряжения в микрофон технологам и сменным инженерам; секретарша Ася вызывает людей на совещания.
Сборка — цех-механизатор.
«Деревянка» — цех-умелец.
Итак — в путь-дорогу!
Общий план. Мусатов уже дважды заглядывал в визир камеры, водруженной на помост из ящиков. Прокорректировал освещение, несмотря на протесты Сегала и Куманька.