Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Поучительные и образцовые качества дружбы Потемкина с Жирковой требовали публичности. Оба они всячески подчеркивали абсолютную взаимную искренность, но никогда не понимали свою переписку как частную в смысле скрытности и секретности, неприемлемых в публичной сфере. Показательна в этом отношении фотография Потемкина в читальном зале Горного института. Как он впоследствии объяснял, написав одно из первых писем к Жирковой, он прочел его своему другу Николаю Алейникову (который тоже запечатлен на фотографии). Николай попросил Леонида переписать для него это письмо, «обнаружив в нем что-то интересное». Как свидетельствует фотография, переписка с Жирковой велась в «получастной» сфере, общей для Потемкина и его институтских друзей. За переписыванием письма следили не только соученики Леонида, но и юный Ленин, статуя которого украшала читальный зал. Стенгазета на заднем плане подчеркивает связь между интимным письмом и коммунистической идеологией, указывая на то, что письма Леонида к Ирине являлись развитием газетных од социалистической жизни[403].

Жесты искренности Потемкина и Жирковой следует рассматривать в контексте подозрительности, доносов и вынужденных признаний, характерных для того времени, когда велась их переписка. При рассмотрении сквозь такую призму сентиментальный способ общения, использовавшийся ими, можно истолковать как форму нравственного очищения и оправдания, необходимую для физического и духовного самосохранения. Жиркова часто упоминала, что пишет письма поздно вечером, и оба намекали на то, что утомлены занятиями, работой и общественно-культурной деятельностью. Как указывала Ирина в одном из писем, «я сейчас загружена работой, что буквально нет свободной минуты для себя. Утро в Институте, день по хозяйству бегаю, с 4-х на работе, а с 7.30 на курсах иностранных языков… Хожу в театр, кино, читаю художественную литературу и, конечно, занимаюсь собой. Иногда такая жизнь немного утомляет, но в общем я довольна… Пишу на уроке литературы»[404]. Восторженный язык души в этих продуманных, тщательно написанных письмах возникал в обстановке неустанной учебы, лихорадочного строительства и непрерывных политических кампаний против двурушников и скрытых врагов народа.

Атмосфера политического террора проявляется в дневнике и письмах Потемкина косвенным образом. В его поддержке здоровой, сильной, активной жизни присутствует тень неявного, но порой прямого и резкого осуждения общественной слабости и отсталости. В начале 1935 года он упомянул о публичном докладе в институте, посвященном «подонкам зиновьевской группы». Изредка прямые указания на политические репрессии содержатся и в письмах Ирины: «Лео, я так рада, что ты относишься к тем людям, которых я уважаю, пред которыми преклоняюсь и на которых смотрю большими глазами, потому что они сохранили в себе чистоту среди сплошной грязи». Таким образом, оба они превозносили идеалы духовной красоты и чистоты, а также свое представление о светлом будущем на преимущественно не упоминавшемся, но подразумеваемом фоне нечистоты, борьбы и смерти[405].