Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Переиначивая известный эйхенбаумовский заголовок, можно сказать, что этот комментарий является попыткой проследить путь ученого сквозь советское литературоведение. Предварительно – некоторые соображения и факты в объяснение используемого подхода.
Отношение автора к советской идеологии следует характеризовать (в рабочих терминах, сходным образом применявшихся разными авторами в последнее десятилетие) как адаптацию и интериоризацию. Одно, конечно, переплеталось с другим, но различия поддаются наблюдению.
Так, выступление в «дискуссии о формализме» (1936) – акт адаптации, замечательный тем, что выдержан в контрнаступательном ключе, начиная с демонстративной «подмены тезиса» официальных текстов[606] и дерзкого продвижения давно нейтрализованного опоязовского принципа художественной специфики. Эйхенбаум утверждал, что директивные статьи «Правды» ставят вопрос о «литературных явлениях как о явлениях искусства прежде всего» и именно этим отличаются от обычной критики, судящей «с точки зрения идеологической правильности или неправильности». Со специфической категорией советского общественного быта – ошибка (признать ошибки и т. п.) – он обошелся столь же вольно, фактически вскрыв абсурдизацию ее властью и кающимися в ходе подобных кампаний и настаивая на единственности, неизбежности и, так сказать, идеологической неподсудности «исторических ошибок» (был употреблен распространенный в старой публицистической речи, в том числе у Ленина, риторический ход: «есть ошибки и ошибки»). Все это выходило далеко за пределы самообороны представителя бывшей формальной школы, а в то же время разговор шел на принятом языке.
Напечатанная через два с половиной месяца в том же «Литературном Ленинграде» статья о конституции (под названием «Новая стадия роста») носит иной характер: это конспект интериоризации, ее принципиальная схема (хотя и несколько парадного вида), и она сохраняет объяснительную силу для всей последующей биографии. Происходящее в советском обществе становится здесь под знак культуры, русской культурной – литературоцентрической – традиции (эпиграф из Пастернака, цитата из Герцена в начале текста, не декоративная, очень конкретно направленная – обосновывающая не революцию вообще или социализм, а большевистский максимализм)[607], и эта генеральная культурно-историческая установка мыслится как основа отношений с государством. Обе стороны в соответствии с собственными потребностями нуждались в создании культурной генеалогии большевистской революции и конструируемой советской системы. На протяжении всей своей «советской» биография Эйхенбаум стремился остаться на этой именно основе отношений с государством, максимально отделяя для себя фундаментальный, «культурный» слой интериоризуемой идеологии (марксизм, Ленин, предыстория и судьбы русской революции и социализма) – от политической эмпирики, политического быта, а «идеальные», постулируемые и, как казалось, санкционированные историей свойства постреволюционного общества – от их практического воплощения, особенно от всего агитационно-пропагандистского массива. Отсюда в статье мысли о необходимости «новых форм общественной деятельности и быта» (в революционные годы он говорил о «социальном творчестве» – см. ЭОЛ, 15–16, 496), «право на созидание» которых дает «новому человеку» новая конституция. Если эксплицировать авторскую логику, – будущие «новые формы» упростят двухуровневый механизм интериоризации, т. е. создадут такое единство социального бытия, при котором и каждодневная социальная практика может быть интериоризирована людьми культуры.
Насколько (и за счет каких психологических ресурсов) удавалось держать эту внутреннюю «академическую» дистанцию от форм наличных (при том что он никогда не был «книжным человеком», напротив – «общественником», а природа советского социума исключала для гуманитария «бегство в науку»), помогает понять письмо к Г. Л. Эйхлеру от 6 мая 1937 г., где Эйхенбаум как бы впервые и несколько удивляясь отдает себе отчет в том, что происходит вокруг, под сенью конституции и что есть «новый человек»:
606
Any C. Op. сit. Р. 147. В письме Г. Л. Эйхлеру от 6 апреля 1936 г. Эйхенбаум сообщал, что, выступив 28 марта, «отделался <…> и, кажется, довольно удачно», и добавлял: «В газетах, конечно, сильно извращено» (ТМ-90. С. 257). Последнее замечание может подразумевать погрешности стенограммы (явно не правленной автором), а также изложение его соображений в речах оппонентов (Литературный Ленинград. 1936. 1 апреля). Прямое газетное редактирование в данном случае менее вероятно.
607
Литературный Ленинград. 1936. 18 июня. Об эпиграфе в этой статье см.: Флейшман Л. Борис Пастернак в тридцатые годы. Jerusalem, 1984. С. 360, прим. 20. Представляется, однако, что из двух основных механизмов, регулирующих отношение цитаты с источником – отъединения от него («вырвать из контекста») и отсылки к нему, – в данном случае доминирует первый. Не исключено, что именно такое обращение к поэзии Пастернака было подсказано фактом появления его стихотворения о Сталине.